С утра Марина гуляла в пустынном парке. Под ногами шуршала прошлогодняя листва, пахло прелью. Гордо ступала дочь воеводы, чуть приподняв длинный подол черного бархатного платья.

Отрепьев не отставал. Марина слышит его голос:

— Пани Марина, ты затмила мне ум, в твоих руках мое сердце. Это я тебе говорю, царевич Димитрий.

Марина приостановилась, повернулась к Отрепьеву. Взгляд ее насмешлив.

— Разве Димитрий уже сел на царство, что добивается моей руки?

— О Боже! — воскликнул Отрепьев. — Неужели ты не веришь в это?

— Но вера и надежда не есть свершившееся, — прервала его дочь воеводы. — Я прошу пана Димитрия не забывать: от этого зависит моя любовь к нему.

— Хорошо! Пани Марина Мнишек въедет в Москву царицей! — Григорий круто повернулся и пошел к замку.

Издали увидел у самых ворот инока Варлаама, поманил:

— С чем явился, монах?

Варлаам склонился, промолвил:

— Князь Голицын поклон шлет, царевич. На Москве ждут тебя.

— Вспомнил-таки князь Василий, — губы Отрепьева тронула улыбка. — А кто твои товарищи, Варлаам?

— Казаки с Дона, Корела и Межаков, да холопий атаман Артамошка Акинфиев.

— Челом бьют тебе донцы, царевич, — хором произнесли казаки. — Выборные мы от своего круга.

— Ну-ну, казакам, людям вольным, я рад, — потер руки Отрепьев.

Артамону любопытно, эвона каков царевич. А обличье у него не царское. Лик голый, безбородый, наряд, как у шляхтича…

И брали сомнения Артамошку. Но тут властный голос Отрепьева нарушил мысли:

— О чем думы твои, молодец? Чего искать у меня восхотел?

— Слухом земля полнится, — глядя в глаза Отрепьеву, смело ответил Артамон. — Говаривают, на Москву пойдешь ты, царевич, жизнь холопскую полегчить вознамерился. Коль так, мы служить тебе будем с радостью.

Отрепьев кашлянул в кулак:

— Истину рекут, кто меня примет, государя во мне видит, — боярин ли, холоп, в обиду не дам. Седни тебе, холопу Артамошке Акинфиеву, вольную жалую. Ступайте. Вскорости пойдешь ты, Артамон, с моим царским письмом в Севск, люд на Годунова поднимать станешь. Коль не грамотен, инок Варлаам с тобой пойдет, читать будет. А вам же, казаки, — Григорий повернулся к донцам, — жалую жизнь вольную не токмо на Дону, но и по всей московской земле. Вернетесь к себе на Дон, скажите об этом всем казакам на круге. Жду я казаков к себе в войско. Помогут мне — и я, царевич Димитрий, казаков не забуду своей лаской.

* * *

В сопровождении сотни казаков Отрепьев возвращался из Львова в Самбор. Ехали с короткими привалами, торопились.

Стремя в стремя с Григорием скакал воевода Мнишек. Переговаривались между собой редко, каждый о своем думал. Отрепьев доволен: во Львове ждут его три тысячи запорожцев да тысяча шляхтичей в Самборе. Но это только начало. Пора выступать. Повернулся к Мнишеку, спросил:

— Не желает ли вельможный пан вступить в мое войско воеводой над шляхтой?

Натянув поводья, Юрий Мнишек глянул на него из-под густых, нависших бровей:

— Але царевич Димитрий зовет меня только в службу?

Правая бровь воеводы взлетела вопросительно. Отрепьев остановил коня:

— Договаривай, пан Юрий!

— Але я не ведаю, что царевич Димитрий хочет иметь пани Марину своей женой?

— Ты прав, воевода, — Григорий насупился.