Однако тревожное чувство (экое подлое) в душу влезет и роет, как крот в земле. И тогда становилось Годунову тоскливо, делался он пасмурным и раздражительным. Вот и нынче с полудня сломалось настроение. Борис и сам не поймет, с чего? Утром говорили с Федором о делах государственных, о пользе торговли с иноземцами.

Купцы из ганзейского союза с аглицкими не мирились. Каждый норовил торг вести беспошлинно, казне в скудость. Пора было конец этому класть. Довольно, поощряли иноземцев до поры, а они возомнили, что им торговые вольности на Руси навеки дадены…

Борис проводил на богомолье в монастырь дочь. Уехала Ксения, боярин Семен Никитич Годунов заявился, рассказал, какие народ речи о воре болтает.

Зимой смеркалось рано, и вечера долгие. Безлюдели дворцовые хоромы, зажигали свечи в горнице.

Отужинав, Борис удалился в опочивальню и, как был в кафтане и сапогах, так и улегся на постель.

Тускло освещала лампада бледное лицо государя. Голова запрокинулась, борода задралась.

В опочивальню вплыла царица Марья. Ранее такого у царей не бывало, чтоб жены в мужскую опочивальню хаживали, но Марья рода особого, скуратовского, без стыда.

— В недобрый час началось наше царство, — промолвила Марья.

Годунов оживился, приподнял голову. Голос хриплый:

— Подойди, Марья, сядь рядом.

Она уселась в ногах, скрестила на груди руки.

— Превратна судьба, Марья. Кабы знать ране, какую ношу взваливаю на себя. Опасаюсь неустроенную Русь на сына оставить.

— Страшное говоришь, Борис, — сурово сказала Марья, — Либо к смерти изготовился?

— Не нынче, — с усмешкой ответил Годунов.

— А не нынче, так к чему речь о том заводишь. Живой о живом думает. Может, и печали-кручине не с чего. Вона князь Мстиславский на вора двинулся, да Басманов там. Изловят самозванца, а там даст Бог урожаю, и все уладится. Впервой ли такое на Руси…

Тронула Бориса за плечо, склонилась к нему:

— Разделся бы, дай пособлю сапог стянуть.

Задув лампаду, улеглись рядом.

— Поди, забыл, что ты муж, а я баба…

* * *

Пробудился в полночь. Сел, свесив ноги, прислушался. Гомонят. Окликнул:

— Эй, люди!

На зов в опочивальне появился боярин Семен Никитич Годунов. Борис удивленно вскинул брови:

— Ты почто здесь, не дома?

— Государь, князь Димитрий Васильевич Туренин из Можайска прибыл. Недобрые вести привез, оттого и потревожить тебя осмелились.

Борис резко подхватился, позвал челядина:

— Зажги свечу.

И тут же к Семену Никитичу Годунову:

— Зови князя!

Семен Никитич голову в дверь высунул, поманил пальцем Туренина. Тот вошел торопливо, изломился в поклоне.

— Беда, государь, стрелецкий приказ, что ты со мной в Можайск послал, взбунтовался, в Москву ушел. Я, их опередив, к тебе приехал. Стрельцы оружием грозились, кричали: «Доколь без семей жить! Хотим в Москву, по домам!..» А смущали стрельцов десятник Максюта да стрельцы Кузовкин и Ерошкин с товарищами. Они и самозванца поминали, говаривали, кто-де ведает, может, он и впрямь царевич…

Борис скривился:

— Собаку, кусающую хозяина, убивают.

И, повернувшись к боярину Годунову, приказал:

— Впусти приказ в Москву, преград не чини, а как по домам разбредутся, десятника Максюту и тех стрельцов, на каких князь Димитрий укажет, казни.

* * *

В Успенском соборе митрополит Иов служил обедню. Горели свечи, слаженно выводил хор. В соборе холодно. Двери нараспашку, и по каменному полу ветер гуляет.

Князь Шуйский чуть поодаль от государя пристроился.