— Что за народ?

К крыльцу направил коня высокий, плечистый всадник.

— Не признаешь, атаман?

— Никак воевода Иван Исаевич? — удивился Акинфиев. — А я к тебе с ватажниками поспешаю!

— Вот и встретились. — Болотников слез с седла. — Иду я в комарицкие края с поклоном, придется и тебе назад поворачивать. А ватага твоя, атаман, людом не дюже богата. Либо обеднела народом комарицкая волость?

— Ин нет, воевода, мужики на осень пеняют, мнутся.

Нахмурился Болотников:

— Значит, с крестьянской хитростью судят, свободу им-де другие добудут? Хороши комарицкие мужички. Да разве нет таких семей, где не по одному кормильцу?

— Как нет, едрен корень! Вот ты сам с народом поговори.

— Ладно, разберусь, — сказал Болотников и кивнул на ворота: — Вижу, как ты суд вершил над боярином. Круто, но коли заслужил, пускай покачается.

— Не боярин это, Иван Исаевич, всего управитель боярский. Боярин в Москве.

— И там достанем… Ну, принимай меня, атаман, на ночлег.

На Москве слухи множились. Иные шептались, а какие и открыто говаривали:

— Елец и Тула вслед за Путивлем царю Дмитрию присягнули.

— Разве только того! В Кромах и Рыльске смута. Города Северской Украины все против боярского царя Шуйского…

— Во, началось, конец терпению!

— Мужик противу боярина ровно на медведя…

У церкви на Арбате, что неподалеку от старого царского колымажного двора, отстояв обедню, народ столпился. Тележных дел мастеровой в сермяге и войлочном колпаке, склонившись к уху худого, как жердь, мастерового, бубнил:

— Смута, воровские людишки разбой чинят.

— Сказывают, государь Дмитрий наказ дал, бояр, крапивное семя, извести.

— Как бы не так! — Мастеровой обнажил в ухмылке крупные зубы. — Аль позабыл Дмитрия? Кто как не он навел ляхов на Москву?

Тут же в толпе мужик-грамотей нараспев читал подметное письмо Болотникова.

— Вишь ты, складно пишет, — гудел народ. — Будто елей льет.

— Мужику воля и земля обещаны, вон оно где, наше долгожданное!

От толпы отделился ярыжка, трусцой побежал в Сыскную избу. Парень усмотрел ярыжкину прыть, заложив пальцы в рот, засвистел вслед:

— У-лю-лю!

Издали завиднелись красные стрелецкие кафтаны. Толпа растворилась. Исчез, будто сквозь землю провалился, мужик с письмом.

— Ра-зой-дись! — заорал стрелецкий десятник и погрозил бердышом.

На паперти поп в длинной, до пят, черной рясе и бархатной скуфейке, из-под которой выбились прядки волос, топтался, будто приплясывал.

— Пошто голосишь, человече воинской?

— Ворье, отец, гиль повсюду.

— Ахти, Господи, — закрестился поп, — бесовское искушение насылаешь на паству.

Поправив скуфейку, засеменил в переулок.

Тем часом когда мужичок с письмом крестьянского воеводы Болотникова поспешал с Арбата в Охотные ряды, в думе бояре совет держали, возмущались.

Трубецкой кричал надсадно:

— Гришка Шаховской с Андрюшкой Телятевским заворовались, холопы разбойничают.

Щурит Шуйский подслеповатые глазки, поглядывает на бояр. Сидят думные вельможи вдоль стен палаты Грановитой, бородатые, важные, в шапках собольих, кафтанах длиннополых, золотом и серебром шитых, на посохи опираются.