Где-то в стороне от шатра застучали гулко топоры. На вопрос Романова стрелецкий сотник ответил бойко, весело:

— Князь-воевода велел насупротив острожных ворот ставить виселицы и помост, казнить разбойников, а головы на устрашение на шесты насаживать.

Боярин Романов закивал одобрительно: карать, карать крестьян и холопов, никакой к ним жалости, только так можно усмирить сбесившуюся чернь…

После утренней трапезы воевода Иван Никитич с охранением стрелецким отправился в ближние леса охотиться на белку. Романов стрелок знатный, из лука с детских лет бил зверька только в глаз.

Тишина в лесу. Сосны редкие, высокие, местами разлапистый ельник. Спешившись, взял Романов у челядина лук и колчан, осторожно, чтоб не скрипнуть, начал красться от дерева к дереву. Вскорости обнаружил — белка легко перемахнула с сосны на сосну, затаилась. Поднял боярин лук, натянул тетиву. Не успел зверек юркнуть — стрела настигла. Сбивая с веток белую порошу, белка мягко легла на снег.

Поднял боярин зверька, встряхнул. Невесома белка и нежна. Услышал, как дальний дозорный стрелец кричать вздумал, озлился, дурень, мешает охоте. Позвал десятника. Покуда тот прибежал, а стрельцы ему мужика волокут. Упирается, глазами по сторонам зыркает. Толкнули его стрельцы.

— Холоп беглый? — только и спросил воевода.

Завертел мужик головой отчаянно, не сказал, прохрипел:

— Дрова рубил, боярин.

Но не захотел Иван Никитич мужика слушать, махнул:

— Секите голову!

Укрывшись в густом ельнике, видели Акинфиев и Тимоша, как накинулись на мужика стрельцы, заломили руки. Вступиться бы, но строг наказ Ивана Исаевича: «С важным поручением уходите. Коли исполните, погоним царских воевод».

Прорвавшись через стрелецкое окружение, Федор Берсень с товарищами долго уходили от преследователей, покуда не убедились: отстала погоня. Ночь передыхали в лесу. Сидит атаман у костра, у него и думы невеселые, не может он сообразить, откуда стрельцы взялись… Совсем недавно рисовалась Федору картина, как возьмут они Нижний Новгород, на Москву пойдут и встретится он, Берсень, с Болотниковым. Скажет ему: «Привел тебе, Иван Исаевич, подмогу славную, принимай, воевода. Ждут инородцы от царя Димитрия избавления от лютых старшин, земли и освобождения человеческого».

— Что пригорюнился, атаман? — спросил Доможиров.

— Радоваться нечему. Крепко побили нас, все сызнова начинать. Не оправдали надежды Ивана Исаевича.

— Я со своими в северные леса подамся, там никакие царские воеводы не возьмут, руки не дотянутся.

— Нет, батька атаман, тебе не надо север, ходи с черемисами, — подложив дровишек в огонь, сказал Варкадин и отер лицо.

Видно Берсеню, как блестят слезы у старого черемиса. Оплакивает Варкадин своего друга Москова и порубленный народ, нет ему утешения. Положил Федор руку ему на плечо:

— Нет, Варкадин, нет, Доможиров, моя дорога на Арзамас, к мордве, оттуда к Ивану Болотникову все ближе…

А царские воеводы, порубив и рассеяв мятежников у Нижнего Новгорода, разделились: Пушкин двинулся усмирять арзамасцев, Одадуров погнался за черемисами. Жгли воеводы деревни и становища непокорных, чинили суд и расправу…

Расставшись с товарищами, лесными тропами и бездорожьем пробирался Берсень к Болотникову. Стороной миновал Арзамас, держал на Касимов. Бежавшие из города сотни арзамасцев рассказали, что царский воевода Пушкин принуждает целовать крест Шуйскому, а народ отказывается, ждет царя Димитрия.

Неделю пожил Федор у мордвы, а на восьмой день, простившись с хлебосольными хозяевами, покинул становище, повел ватагу вдоль Мокши-реки.