Заправок в этом районе было мало, и они были разбросаны на довольно большом расстоянии друг от друга, так что легко можно было себе представить, почему Виолетта выбрала именно эту. На тот момент машина находилась у нее всего один день, но, очевидно, проехала немалое расстояние, раз израсходовала все горючее. Или, может быть, она израсходовала его, готовясь к побегу. Или ее все-таки убили. Я заметила, что колеблюсь между этими двумя версиями. По словам автозаправщика, она выглядела человеком, который радуется предстоящей поездке, но куда? И что важнее: достигла ли она пункта назначения?

Добравшись до автозаправочной станции, я припарковалась возле дамского туалета, не преминув воспользоваться им по назначению. В туалете была канализация, но сушилка для рук оказалась испорченной, а бумажные полотенца отсутствовали, так что пришлось вытирать руки о джинсы.

Станция находилась на перекрестке двух дорог — Робинсон и Твайн. День был жаркий и безветренный. Солнце жгло нестерпимо. Если так в сентябре, можно себе представить, какая жара стояла здесь в июле. По обеим сторонам тянулись бесконечные поля; на одних урожай был уже собран, а на других, вновь засеянных, виднелись зеленые побеги. Виолетта останавливалась здесь во второй половине дня, и пейзаж выглядел, должно быть, примерно также, как сейчас. Здесь при отсутствии лесонасаждений, дающих тень, было очень жарко и ветрено. Я представила себе рыжие волосы Виолетты, хлеставшие ее по лицу, пока она болтала с автозаправщиком. Какие планы были у нее в тот день? Это все время не давало мне покоя — каковы были ее намерения и была ли она в чем-то виновата?

Сев в машину, я направилась на запад, повернув от станции на дорогу Твайн. Я проехала указатель на Нью-Кат-роуд и поняла, что дом Тэннье находился менее чем в миле оттуда. И в самом деле, очертания большого фермерского дома неясно вырисовывались вдали, снова поразив меня своим несоответствием сельскохозяйственному пейзажу.

Оказавшись в Кромвелле, я сверилась с картой, которую дала мне Дейзи. Фоли Салливан работал сторожем в кромвеллской пресвитерианской церкви на Второй улице. Сооружение было простым в хорошем смысле этого слова: белое здание с колокольней посреди широкой зеленой лужайки. С одного конца к нему было пристроено большое кирпичное крыло. Я поставила машину на стоянку сбоку и прошла ко входу в церковь.

Для начала я подергала одну из больших двойных дверей и с удивлением обнаружила, что она была не заперта. Я вошла внутрь. Двери в святилище были открыты, но никого не было видно. Я несколько раз крикнула «Ау!», чтобы объявить о своем присутствии и не произвести впечатления бесцеремонного вторжения в Божий дом. Внутри стояла полная тишина, и я на цыпочках прошла к центральному проходу. Солнце отражалось в искусно выполненных витражных стеклах и утопало в мягких коврах темно-красного цвета. Массивные медные трубы органа позади алтаря образовывали перевернутую букву V. На пустых деревянных церковных скамьях бликовало пламя свечей. В воздухе пахло гвоздиками и лилиями, хотя ни тех ни других не было видно. Справа за кафедрой находились хоры. В передней части церкви я увидела дверь, ведущую в обитель священника. Слева двойные двери, застекленные сверху, открывались, вероятно, в коридор, который соединял церковь с ее более современной пристройкой.

Я толкнула двойные двери и оказалась в коридоре, устланном широким ковром. Направо были классы воскресной школы, в большинстве которых стояли складные стулья, а в двух — низкие столы и стулья, предназначенные для малышей. Везде был порядок. Пахло освежителем воздуха, жидкостью для мытья полов и полировкой для мебели. Распахнув вторые двойные двери, я попала в большой зал.