Во второй комнате спали шахтеры, которые оставались после работы на территории рудника, хотя большинство после рабочей смены отправлялись по домам, к своим семьям.

На Пактоле работали в три смены, так что работа не прекращалась круглые сутки. Каждая смена трудилась по восемь часов – первая выходила в полночь и заканчивала в восемь утра, вторая заступала в восемь и заканчивала в четыре часа дня, а третья работала с четырех до полуночи, после чего опять выходила первая смена.

Следовательно, когда на следующее утро месье Ванделуп проснулся в шесть утра, первая смена еще трудилась, и некоторые горняки, которым положено было начинать работу в восемь, спали крепким сном на своих койках. Койки эти, стоящие вдоль двух стен, были двухъярусными, как на борту корабля.

Проснувшись, Гастон, естественно, захотел увидеть, где же он находится. Протерев глаза и зевнув, француз приподнялся на локте и лениво осмотрелся.

Большая комната освещалась тремя квадратными окнами без занавесок, прорубленными в стене через равные промежутки. Холодный свет зари медленно прокрадывался в комнату, и очертания пыльных предметов постепенно проступали в полумраке. Слышалось тяжелое размеренное дыхание спящих людей и беспокойные движения тех, кому не спалось.

Француз пару раз зевнул и понял, что больше не хочет спать. Он бесшумно оделся, стараясь не разбудить Пьера, спавшего на нижней койке, ловко спрыгнул со своей верхней, подошел к дверям и шагнул в прохладное душистое утро.

Холодный ветер дул со стороны зарослей, принося с собой слабый аромат, и трава под ногами Гастона была мокрой от росы. На востоке разгорался рассвет; ярко красный цвет неба напомнил французу тот закат, под которым он вместе со своим спутником высадился на берег Квинсленда. Потом бледно розовую часть небосвода пересек широкий желтый луч, и великолепное пылающее солнце медленно поднялось из за темных зарослей. Все изысканные краски рассвета исчезли в потоке золотого света, озарившего пейзаж.

Ванделуп рассеянно, без интереса смотрел на всю эту красоту, слишком занятый своими мыслями, чтобы замечать происходящее вокруг. Только когда две сороки неподалеку разразились радостными криками – каждая старалась перекричать веселые вопли другой, – он очнулся от глубокого раздумья и зашагал обратно к руднику.

– Нельзя допустить, чтобы что то встало на моем пути к деньгам, – задумчиво сказал он. – С деньгами можно править миром, а без них… Но какими банальными и избитыми кажутся эти максимы! Почему я должен повторять их, как попугай, когда я и так ясно вижу, что должен делать? Та женщина, например… Я должен завоевать ее дружбу. Ба! Да она уже мой друг – я видел это по ее глазам, когда ей не удавалось как следует следить за своим лицом. Да, я должен сделать ее своим другом, очень близким другом, а потом… Что ж, по моему, ось вращения земли – это женщина. Я никого не пожалею, чтобы добиться своей цели! Я сделаю себя равным богам и не буду считаться ни с кем, кроме себя самого. А тем, кто встанет на моем пути, придется убраться с дороги, иначе они рискуют быть раздавленными!

И Ванделуп с циничной улыбкой добавил:

– Некоторые назвали бы это философией дьявола, но мне она вполне подходит.

Он уже был рядом с рудником, когда услышал, что его окликают: к нему шагал Макинтош. Барак оживал, и через открытую дверь Гастон видел, как несколько человек торопливо движутся в комнате, а другие тем временем идут к руднику через поля.