Нужно сказать, что Мюрзек и пальцем не пошевельнула, чтобы нас обезоружить. Она могла хотя бы посидеть тихонько, чтобы о ней немного забыли, могла помолчать. Но нет! Она снова высовывается! У нее просто мания во все встревать! Она считает своим долгом наводить порядок в чужих делах.

Ей наплевать, что ее вмешательство всегда бывает невпопад и вызывает у окружающих только скрежет зубовный.

Когда мадам Эдмонд уничтожала Пако, это было, конечно, зрелищем малоприятным. Но у мадам Эдмонд было хоть то извинение, что на этот шаг ее спровоцировали. Почему же теперь, едва успев вырваться из ее когтей и вконец обессилев, бедняга Пако, мечтающий лишь о том, чтобы его оставили в покое и позволили в уголке зализывать раны, – почему он должен снова с ужасом видеть, как, плотоядно обнажив свои желтые зубы, Мюрзек свирепо набрасывается на него с явным намерением растерзать его в клочья?

– Мсье, – говорит, ко всеобщему удивлению, Мюрзек, когда мы уже предвкушали возможность насладиться наконец минутой покоя после мучительной сцены, в которую нас втянула мадам Эдмонд, – я почитаю свои долгом спросить у вас, верны ли те факты, которые сообщила относительно вас эта особа.

– Но, мадам, – говорит, выпучив глаза, пунцовый Пако, – вы не имеете права задавать мне подобные вопросы!

– Во всяком случае, я отмечаю, что вы не ответили мне. А также не опровергли утверждений этой особы.

Тут мадам Эдмонд, дважды отмеченная званием «особа», начинает смеяться и, наклонившись к Робби, своему новому соседу, говорит ем вполголоса:

– Какая дура!

Я с удивлением отмечаю, что с Робби она уже успела помириться и они напропалую кокетничают друг с другом, будто ведут какую‑то сомнительную игру. Я думаю, для обоих есть нечто успокаивающее в мысли, что они никогда не переспят друг с другом.

– Во всяком случае, – огрызается Пако, – это вас не касается. Речь идет о моей частной жизни.

– Ваша частная жизнь, мсье, – заявляет Мюрзек напыщенным тоном, – ныне предана гласности, и вы сами должны сделать из этого необходимые выводы.

– Какие выводы? – говорит остолбеневший Пако.

– Как это «какие»? – с грозной настойчивостью продолжает гнуть свое Мюрзек, останавливая на Пако неумолимый синий взор. – Но это же очевидно! Если у вас еще осталась хоть капля нравственного чувства, вы должны понять, что вам среди нас не место.

По салону пробегает вздох изумления, и все глаза устремляются на Мюрзек.

– Что? Что? – взрывается Пако. – Вы, наверное, спятили? Где же прикажете мне сидеть?

– В туристическом классе, – отвечает она.

– Отправляйтесь туда сами, – в ярости говорит Пако, – если мое присутствие вас стесняет!

– Конечно, стесняет, – говорит мадам Мюрзек, и ее глаза сверкают синим огнем на желтом фоне зубов и кожи. – Я спрашиваю, кого оно не стесняет после того, что мы узнали?

– Меня, например, – на удивление небрежно цедит миссис Банистер (урожденная де Буатель), лениво глядя на мадам Мюрзек.

– My dear! – восклицает миссис Бойд, вздымая вверх руки. – You don't want to argue with that woman! She is the limit![12]

– Вас, мадам? – говорит Мюрзек с видом королевы из классической трагедии (в довершение всего играет она фальшиво, как это часто бывает с актерами на ролях «злодеев»: не имея перед собой подходящей «натуры», на которую можно было бы опереться, они прибегают к ложному пафосу).