Она рыдала, закрыв лицо руками. Элиот подбежал к кровати.

— Бебе, что с тобой? Что случилось, что? — Он был в панике. Он никогда не видел Бебе в таком состоянии.

Сдерживая рыдания, она спросила:

— Неужели ты не понимаешь?

Но слезы нахлынули с новой силой.

Он положил руку ей на плечо, но она ее оттолкнула.

— Бебе, что происходит? Что я такого сказал? — Он ругал себя за то, что сорвался из-за рулетки.

— Элиот. — Она подняла глаза. — Роуз — сокращенное имя для Розалинд. Так зовут мою мать, — произнесла она.

Он поднял брови:

— И что?

— Мои родители жили в Бруклине до моего рождения. Мой отец был полицейским. — Она глотнула воздуха. — Своего первого ребенка, мальчика, они отдали на усыновление.

У него отвисла челюсть. Он даже моргать перестал.

— Элиот, ты мой брат.

16

— Да, мистер Смайт, да, да, о боже! — кричала Никки. Джон дубасил ее сзади, и с его лба ей на спину падали капли пота. — О, я такая непослушная девочка, накажите меня! Жестче, жестче!

Джон ударил сильнее, громко зарычав, как животное, и крепко впившись пальцами ей в ягодицы.

— О, Никки, я сейчас кончу, я сейчас кончу! — воскликнул он, закатывая глаза.

Она резко отстранилась, и он выскользнул из нее. Она перевернулась на спину.

— В лицо, мистер Смайт, кончайте в лицо — но только не на волосы!

Когда он кончил, Никки попросила салфетку. Джон принес коробку с розовыми салфетками из ванной.

— И долго ваша жена пробудет в больнице? — спросила она.

Он зловеще улыбнулся.

— Тридцать дней и тридцать ночей.

Никки забралась под простыню.

— Давайте поспим.

Он лег в постель рядом с ней и обхватил ее маленькое безупречное тело своими большими руками. Она закрыла глаза.

— М-м-м, какой вы теплый.

— Это из-за волос, — пояснил он. — Они согревают.

Никки погладила волосы на его руке.

— А мой отец совсем безволосый, как морской котик. Так противно.

Он поцеловал ее в мочку уха.

— Ты же никогда не занималась ничем таким со своим отцом, а, Никки? — спросил он.

— Всего разок, — ответила она. — Мне было четырнадцать.

Джон удивленно раскрыл глаза.

— Твой отец изнасиловал тебя, когда тебе было четырнадцать?

Никки рассмеялась.

— Вряд ли это можно назвать насилием. Мне было любопытно, вот я и залезла к нему в душ как-то утром.

Он сунул ей в ухо язык.

— Ты такая плохая девочка, Никки.

Она хихикнула.

— Щекотно. — И философски добавила, глядя на палку для шторы: — Я из поколения «Фэшн Кафе», понимаете? Я считаю, что если мне что-то приятно и никому от этого не плохо, значит, надо это делать!

«Да она просто прелесть», — подумал Джон.

— Все мы рано или поздно умрем, так почему бы не жить в свое удовольствие? — Она повернулась к нему. — Кстати, у вас нет, случайно, наручников? Я знаю один классный фокус.

Он прижался ртом к ее маленькой груди, посасывая сосок, пока тот не затвердел.

— Мне на самом деле не семнадцать лет, — призналась она.

Он застонал.

— Мне шестнадцать.