— Ясно.

— И то, что ты гей, — это же просто замечательно. Так я могу поточнее представить сюжет, даже название уже придумал подходящее: «Качок из телемагазина». — Эд стряхнул пепел на ковер.

— То есть вы хотите снять кино про меня?

— Не про тебя лично, а про то, чем ты раньше занимался. Про телевидение, телешопинг. Круто получится.

— О! Кажется, я понял.

— Вот какую я пока предлагаю сделку. Если ты заинтересовался, надо будет сделать небольшие пробы. Ничего особенного, просто ты с одним из наших ребят: хочу посмотреть, как ты чувствуешь себя перед камерой.

— О, я чувствую себя весьма уверенно, даже лучше, чем в жизни, — с улыбкой проговорил Макс.

— Это все прекрасно, ни капли не сомневаюсь. Но я хочу посмотреть, насколько уютно твоему члену перед камерой, понимаешь? Иногда в ту самую минуту, как включается мотор, у ребят бывают проблемы со стояком.

— Со стояком? — переспросил Макс.

— Ну да, со стояком, то есть с эрекцией.

«Ну и чего я ожидал», — подумал Макс. Ведь как-никак он пришел на собеседование на место порноактера. Он же проходил пробы на вакансию диктора новостей. Это то же самое. Почти.

— И когда вы хотите провести эти пробы?

Эд поднялся с кресла, бросил сигарету на пол и раздавил ее ногой.

— У нас сейчас идут съемки на площадке. Можем пойти туда и прямо сейчас снять пробы.

Одна половина Макса онемела от шеи и ниже. Но другая его половина чувствовала себя вполне уверенно. Как будто в его голове воображаемые зрители скандировали: «Вперед, Рики! Рики, вперед!»

— Конечно, никаких проблем.

— Тогда следуй за мной.

И Макс последовал.

17

На третий день в «Центре Энн Секстон» Пегги Джин уже не тряслась и не крючилась над унитазом, чтобы опорожнить желудок. Сеансы электрошоковой терапии подошли к концу. Закончилось и круглосуточное наблюдение, которое установили за ней как за пациенткой с суицидальными настроениями. Ей объяснили, что первые три дня ломки самые тяжелые, и это была правда. Первые две ночи она видела пауков, ползущих по потолку ее комнаты, но когда включала свет, никаких пауков уже не было.

— Галлюцинации — обычное дело у алкоголиков, — заявил врач, специализирующийся на наркотической зависимости.

У алкоголиков.

Пегги Джин стала алкоголичкой. И наркоманкой. По крайней мере, ей так сказали.

— Нет, миссис Смайт. «Калуа» и кофе — это разные вещи, а ликер считается алкоголем.

У нее даже отняли духи «Джорджио».

— Извините, но вам запрещено иметь при себе любые алкогольсодержащие жидкости.

Они что же, серьезно думают, что она станет пить духи?!

— Вы удивитесь, когда узнаете, на что иногда идут наши пациенты, — сообщил врач-нарколог.

Когда ее спросили, сколько валиума она принимала, Пегги Джин ответила:

— О, всего ничего, пять-шесть таблеток несколько раз в день.

И вот она оказалась в больнице. В больнице для умалишенных. Пусть она названа в честь поэтессы, но это была такая же больница, как та, в которой Пегги Джин держала на руках ребенка, больного СПИДом. Резкий флуоресцентный свет, подчеркивающий недостатки внешности, холодные плиточные полы, ванные комнаты с оборудованием для инвалидов. Это было просто ужасно. Длинный коридор больничных палат, в конце которого — «общая гостиная» с уродливыми диванами, стульями и столами, заваленными прошлогодними журналами. Здесь были две комнаты для групповой терапии, где кругом стояли бежевые мягкие банкетки.