«Нас держат здесь, как скот», — подумала Пегги Джин в первый день, стоя в углу лифта, зажатая между тощим чернокожим мужчиной и девочкой с синяками на руках.

Еда сперва показалась Пегги Джин отвратительной: сухие блины на завтрак; бутерброд с плавленым сыром на обед и шведские фрикадельки на ужин. Но с наступлением третьего дня она стала предвкушать походы в столовую. На ужин, если попросить, обычно давали жареную рыбу на выбор и никогда не жалели соуса тартар.

У большинства пациентов были общие палаты, но Пегги Джин повезло, и она жила в комнате одна, хоть ей и не разрешали закрывать дверь. Малая толика уединения помогла ей пережить первые три дня. Одиночество стало для нее роскошью.

Но суть программы была не в выборе блюд на ужин и не в одиночной палате, которая, несмотря на всю свою неприглядность, казалась ей роскошной. На третий день Пегги Джин выяснила, что ее пребывание в «Центре Энн Секстон» подразумевает интенсивную терапию. Ту, о которой ничего не говорилось в «Шоу Боба Ньюхарта».

— Умоляю, я не хочу испортить клеем ногти! Как же мой маникюр, — запротестовала Пегги Джин, когда ей приказали нарисовать «портрет ее боли» из толстой лапши, картона, суперклея и блесток.

— Мне кажется, излечение важнее, — ответила Стейси, ведущая занятие по терапии живописью. — Маникюр вы себе всегда сможете сделать, но подумайте, сколько раз вы сумеете вылечиться?

Пегги Джин не знала, сколько раз она могла бы вылечиться, но зато знала, что ее маникюр обошелся ей в тридцать два доллара плюс щедрые чаевые. Не говоря уж о том, что к ее мастеру, Нине, была очередь на две недели вперед.

Но она послушно нарисовала подсолнух клеем и прилепила макаронины, одну за другой, поверх клеевого контура. Каждую макаронину она приклеивала очень аккуратно. И в конце посыпала всю картину блестками.

— Очень занятно, — прокомментировала Стейси, перегнувшись через плечо Пегги Джин и глядя на ее творение. — А самое занятное — это вот эта макаронина, вот здесь. — Она показала на сломанную макаронину, одну из тех, которые составляли лепесток подсолнуха.

— О, спасибо, что показали, я не заметила, — воскликнула Пегги Джин и потянулась, чтобы взять новую целую макаронину и заменить сломанную.

Стейси остановила руку Пегги Джин, накрыв ее запястье своей ладонью, и опустилась рядом с ее стулом на колени, обращаясь к ней почти шепотом.

— А я думаю, вы заметили. Думаю, при помощи этой макаронины вы хотели что-то сказать. Мне кажется, она и есть центральный элемент всей картины.

Пегги Джин посмотрела на эту крупную женщину с короткой стрижкой.

— Вы правда так считаете?

Стейси очень медленно кивнула и показала на рисунок.

— Что вы видите? — спросила она.

Пегги Джин откашлялась и улыбнулась.

— Я вижу красивый подсолнух.

Психиатр подняла брови.

— И?…

Пегги Джин посмотрела на врача, а потом на свою картину.

— Это красивый подсолнух, только я случайно сделала один из лепестков из сломанной макаронины.

Стейси улыбнулась, и Пегги Джин уставилась на нее.

— И что же изображено на этой картине? — спросила врач.

Пегги Джин еще раз изучила картину.