Лейла обняла его за шею и положила голову на плечо. Дунстан тоже обнял ее стройное тело, всем сердцем желая, чтобы она принадлежала ему и чтобы каждое утро просыпаться рядом с ней.

Призрак Силии часто посещал его. Как он мог раньше быть уверен в себе с другой женщиной? Что если он выйдет из себя и травмирует Лейлу или малыша? И как он мог бы позволить ей бросить сад ради него?

Они могли причинить друг другу столько бед, что даже боги на небесах, должно быть, отрицательно закачали бы своими головами в тревоге. Ведь он ничего не мог предложить взамен, кроме вины и позора, а она пожертвует всем, если решится взять его имя.

Пару раз в жизни он испытал ужас, но то, с чем столкнулся теперь, нельзя было сравнить ни с чем. Он знал, к чему призывали его обязанности и ответственность как человека, отвергнутого обществом. И понимал, что этот путь приведет его к катастрофе. Независимо от того, как он поступит, это травмирует ее или их ребенка.

— Мы можем подождать, — прошептала она. — Как ты правильно заметил, еще рано делать какие-либо выводы. Ниниан могла ошибиться.

Он недоверчиво фыркнул:

— Кроме того факта, что проклятая чертовка никогда не ошибается. А нам с тобой прекрасно известно, что ты приняла семя в полнолуние. Что скажешь на это?

— У меня никогда не было ребенка, — бормотала она ему в плечо. — Я качала своих маленьких сестер и кузин, чувствовала у щеки их дыхание, пахнущее молоком, слушала их детский плач и смех и никогда даже не думала завести своего ребенка. Я собиралась стать престарелой тетушкой детям моих сестер, восхищаясь и давая им советы со стороны, и я почти смирилась с этой ролью.

Дунстан снова испугался и еще крепче стиснул ее в объятиях. Он не сомневался, что Малколмы знали, как избавить женщину от нежелательной беременности, это было в их власти, но не верил, что они способны на такое. Он затаил дыхание, не зная, что ответить Лейле.

— Я боюсь, — шептала она. — Женщины умирают во время родов, а я не готова умереть. И я не хочу стать огромной как гора, потому что тогда я не смогу склониться над своим лабораторным столом.

Дунстан пытался найти слова, чтобы успокоить ее. Но прежде чем он смог найти способ сделать это, Лейла заговорила снова:

— Мне уже известно, что внутри меня бьется сердце твоего ребенка, и как бы ужасающе это ни звучало, я отчаянно хочу сохранить его. Ты позволишь мне?

Он с шумом и явным облегчением выдохнул и еще крепче обнял ее.

— Ребенок принадлежит обоим родителям — матери и отцу. — Вот еще одна причина, почему он должен бороться за свое имя.

— Я никогда не стану отрицать тебя и твои отцовские права, — сказала Лейла с соблазнительной улыбкой, затем попыталась отвлечь его, осыпая поцелуями и теснее прижимаясь с явным желанием вновь отдаться ему.

Это самая незначительная из наших проблем, подумал Дунстан, прежде чем страсть затуманила его сознание, лишив способности здраво мыслить.

— Ли-лиии! — прозвучали детские голоса, когда Дунстан провожал Лейлу до парадной двери тем вечером.

Она улыбнулась полудюжине маленьких девочек в длинных, отделанных оборками ночных рубашках, которые бежали вниз по лестнице, как будто поджидали ее. Самая маленькая из них споткнулась и упала. Старшая легко подхватила ее и поставила на ноги. Девчушки пристально и с опаской посмотрели на Дунстана, который стоял как вкопанный, внезапно запаниковав, как преследуемый олень.

— Ты обещала нам сказку на ночь, — напомнила одна из девочек. — Мы хотим про Золушку.

Малышка засунула большой палец в рот, оценила Дунстана серьезным взглядом, затем обняла свободной рукой его ногу и прижалась к ней щекой.