Ян Макдональд бросил вилку на стол и насупил брови. «Того и гляди гром грянет», — подумала Доротея.

— И страдать от мысли, — сказал ее отец, — что эти высокородные паршивые Ремиларды и их спесивые дружки должны унизиться до грязной каледонской дыры. Им плевать, что только родной отец имеет право устраивать свадьбу дочери. Это его долг. Нет уж, пусть лучше эти набитые деньгами Ремиларды раскошелятся. Пусть потрясут мошной и оплатят все безумные и ненужные расходы. Как же, они же первая фамилия на Земле, самые сильные метапсихологи, любимые комнатные собачки у этого недоноска лилмика.

Люди за соседним столом зашептались, потом, видно, не выдержали и захихикали. В столовой, где завтракали Доротея и Ян, было полно всякого люда — юристов, высших государственных чиновников, лоббистов, и все они — по крайней мере, подавляющее большинство из них — разделяли оппозиционные взгляды.

Доротея проглотила обиду и мысленно излучила в пространство волны терпимости и любви, чтобы не мешать присутствующим в помещении оперантам. Не хватало еще устро ить публичный скандал! Почему обычные люди такие несдержанные? Был бы Ян способен общаться с нею телепатически, они бы тихо-мирно решили все свои проблемы и никому не помешали.

Заметив, что дочь никак не прореагировала на его выходку, Ян Макдональд отхлебнул макеванского эля и уже гораздо тише сказал:

— Но это еще не все. Как насчет тебя самой, Дори? Тебя словно во время взрыва ушибло, я не узнаю тебя с тех пор. Управляющая Каледонией разоденется, как королева. Грем Гамильтон, должно быть, перевернулся в своей могиле. И как теперь быть с лицом? Только не говори мне, что у тебя нет времени заняться им. Бога ради, вспомни, что ты сама блистательный целитель, тебе не нужен регенерационный бак. Я на тебя в этой маске смотреть не могу, питаешься черт знает как, во время разговора даже рта не раскрываешь…

— Отец, мы уже говорили на эту тему. Если тебе совсем невтерпеж видеть меня такой, я могу предстать перед тобой в другом обличье.

Ян Макдональд раскрыл рот от изумления. Покрытая алмазами маска внезапно растворилась. Теперь перед ним сидела прежняя Дори, такая, какой он помнил ее. Она слегка улыбалась.

— В любое время, папочка, как только пожелаешь. Ты будешь видеть меня такой, какой захочешь увидеть.

Наконец Ян пришел в себя и закрыл рот.

— Но это же не настоящее твое лицо? — не совсем уверенно спросил он.

— Нет, — кивнула дочь, и в следующее мгновение на лице у нее вновь возникла алмазная маска.

— Но зачем, Дори? — зашептал он. — Ради Бога, объясни, зачем?.. Это чтобы быть похожим на него? Почему ты не хочешь выглядеть, как все люди?..

Она ответила безмятежно, даже несколько игриво.

— Ты не должен спрашивать об этом, папочка. Не следует задавать все подряд вопросы, которые вертятся у тебя на кончике языка. Я люблю Джека. Это все, что тебе надо знать. И он любит меня.

— Он любит тебя? Какую? Ту, что прячет свое лицо за этой маской? — шепотом спросил отец.

— Лицо само по себе не более чем маска, — ответила она. — Эта тряпка ничем не хуже кожаной оболочки. Хочешь, покажу?

Отец издал сдавленный вскрик, отвел глаза в сторону, не смея взглянуть на дочь, но не удержался — не смог удержаться! — и бросил на нее взгляд.