И — еще и еще раз — заставлял их повторять одни и те же реплики, фразы (мною написанные…), жесты (им для них или ими самими придуманные…) — добиваясь и в конце концов добившись, в общем, от них, от Юли, Ани и Димы, той — отстраненной замедленности, без которой (говорил он мне: я мог бы сказать ему то же самое…) нам и здесь, конечно, не обойтись.

Он же, Сергей Сергеевич, раздваиваясь (как он сам говорил мне, опять-таки…) между своей ролью в пьесе и этой же ролью в жизни, то выходил на сцену, и репетировал вместе с Максом (Лизой, Перовым…), то оставался в зале, и тогда просил кого-нибудь — Володю, допустим — занять его место (тот, в таких случаях, просто читал его роль по тексту…) — и сидя где-нибудь — иногда совсем близко к сцене (в третьем ряду…), иногда совсем далеко (в глубине зала, один…) — чаще за столиком (подобием столика…), рядом со мною — чуть-чуть сощурив глаза, смотрел, молча, на сцену: и лишь когда некий отрывок сыгран бывал целиком, просил начать все сначала (и закуривал, например, сигарету…) — и тогда уже поправлял Макса, Лизу, просил Перова встать там, Диму здесь, и менял, я помню, все время менял их взаимное расположение: мизансцену, если угодно.

— Нет, нет, еще ближе… вот так… А вы (Макс, в это время, сидел, допустим, на стуле…) — а вы закиньте ногу за ногу и обхватите ее руками… или нет? нет… опустите левую руку… да, вот так, хорошо…

И стряхнув пепел, всматривался в эти вдруг неподвижные фигуры на сцене; все замирало; само время, сгущаясь, почти останавливалось; и вдруг опять — опять приходило в движение.

— Продолжим? Продолжим.

И — сиденье кресла с глухим стуком ударялось о спинку — вновь поднимался на сцену.

И всякий раз, когда я видел его на сцене, я удивлялся, я помню, почти так же, быть может, как удивляемся мы чему-то, что до сих пор казалось нам невозможным, и вдруг — вот оно перед нами…

В самом деле (думаю я теперь…) он, Сергей Сергеевич, выходя на сцену, играл там, на сцене, не какого-то режиссера вообще — или, скажем, некоего режиссера в некоей пьесе (мною написанной…) — и не просто, с другой стороны, оставался на сцене собою (собою, в известном смысле, оставалась на сцене и Лиза, и Мария Львовна, и — тем более — Макс…) — но решившись (как он сам сказал мне когда-то…) идти до конца (раз уж начали…) — он, Сергей Сергеевич, играл, но именно играл там, на сцене, себя самого: Сергея, значит, Сергеевича.

Он складывал руки на груди; он шевелил пальцами; он смотрел, к примеру, на Макса, как будто желая проверить, на месте ли этот последний… он как будто подчеркивал там, на сцене, свои, уже привычные мне движения (и не потому ли, думаю я теперь, я так хорошо их запомнил и так ясно их вижу теперь, что он, Сергей Сергеевич, так хорошо и так ясно, с такой отчетливой определенностью показал их мне, оттуда, со сцены?..).

— Мы приносим свои извинения, — говорил он: тем же голосом и с той же, почти с тою же интонацией, с какой, только что: продолжим? продолжим…

— Все это, для нас самих, полнейшая, полнейшая неожиданность…

И это был он, там, на сцене… еще более он, чем он сам… уже не он?.. он.

— Вы хотите выйти отсюда? — он указывал рукою на дверь, в глубине зала. — Так выходите…

И как будто чуть-чуть удлиняясь, вытягиваясь, рука его, с вытянутым, чуть согнутым указательным пальцем, падала, падала, падала в зал.

— Но подумайте, что вас ждет там, за этой дверью…

— Там, за этой дверью?.