Речь и шла, следовательно, о будущем, об ином, совсем ином будущем… оно же, думал и убеждал себя Макс, оно же никогда, разумеется, не наступит.

46

Оно приблизилось, оно наступило, это, во всяком случае, единственное событие, этот, во всяком случае и во всех смыслах, единственный, конечно, спектакль.

Но что же (думаю я теперь…) — что же мне делать с ним и не взять ли мне его просто-напросто в скобки?

А ведь оно все-таки было, событие, он, спектакль, все-таки состоялся, и значит, все-таки, все-таки, в какой-то, из всех других вечеров выпадающий вечер, за несколько дней до Нового года (какого же?.. мир дат разбился… неважно какого…) — все-таки, следовательно, за несколько дней до Нового… неважно какого… года, я (живущий теперь здесь, поворачивая обратно, пишущий, вот сейчас, вот эту страницу…) — все-таки, значит, увидел — из темного зала — на сцене и наяву — осуществленье моей истории, и он, Макс, ее, истории, истинный, если угодно, герой, все-таки, значит, пережил — наяву и на сцене — с моей историей, со своей жизнью решительное, решающее столкновенье…

Я беру, во всяком случае, в скобки: последние дни — перед самой премьерой; возбужденье, волненье, уже почти, пожалуй, невыносимое; бессонные ночи — и в одну из этих ночей: звонок Макса (я тебя разбудил?.. нет?.. я был уверен, что ты не спишь… ничего… просто так…); и последнюю встречу с ним: перед последней — генеральной: говоря театральным языком — репетицией (завтра, завтра… ну что же…); и саму эту репетицию; и самую последнюю, совсем бессонную ночь я тоже беру, наверное, в скобки.

Но я хотел бы оставить снег: снег, выпавший накануне, в тот последний вечер, если угодно, когда я возвращался после последней — в последний раз после репетиции возвращался домой.

— Завтра, завтра; ну что же…

— И неужели присутствие в зале каких-то, отчасти знакомых, отчасти незнакомых людей… какой-то публики, следовательно… так странно меняет все?..

И он пошел совсем неожиданно, этот… третий, да, этот третий снег в том году; и на черном асфальте появились вдруг мгновенные, белые — заносы, заметы, завои; и все вдруг смешалось, закружилось и спуталось; все исчезло: дома, крыши, деревья, город, улицы, переулки; и уже открыв дверь, уже стоя в дверях, я обернулся, я помню: но (так, кажется, или почти так я подумал…) — но я был слишком близко к этому снегу, — и взбежав по лестнице, вошел в комнату, встал у окна: и только в окне, за окном, увидел его так, наконец, как мне хотелось его увидеть; и в дрожащем отсвете каких-то, далеких, огней он кружился, летел и падал там, за окном, — бесшумно и призрачно, — огромными хлопьями, бесконечно; и вдруг кончился; и тут же, в доме напротив, зажглось, тоже, окно; и совершенно ясно, обведенные снегом, проступили очертания соседней крыши, — окон, карнизов…

— Завершение, — думал я, — завершение значит: прощание…

И всю эту, взятую в скобки — выпадающую из скобок — последнюю ночь, я не в силах заснуть, засыпая, опять просыпаясь, подходил, то и дело, к окну; и там, за окном, то все было тихо, то вдруг опять все кружилось, путалось, бесшумно и призрачно; и наутро, сквозь залепленное снегом стекло, увидел я, во дворе, и выйдя на улицу, не справляясь с волнением, увидел, на улице: мягкие, чуть-чуть поблескивавшие на солнце, наметенные за ночь сугробы: какие-то, подумал я, уже — новогодние… и когда я зашел в театр (мне нужно было, я помню, еще обсудить с администратором некоторые подробности — как назвал его этот последний — не без торжественности — банкета: той, иными словами, в данном случае весьма скромной, разумеется, вечеринки, которая всегда устраивается после премьеры…), Сергей Сергеевич (я встретил его в коридоре…) сказал мне, что — вот, все в порядке, снег выпал — и значит, он, Сергей Сергеевич, вполне может произнести одну — тронув меня за плечо — небезызвестную мне реплику так, как она была написана… или нет?

— Ах, да, да, конечно… все в порядке, снег выпал…

И когда я снова шел, я помню, в театр — часа за два до начала спектакля, — он, снег, уже отсвечивал в сумерках синевою; и в густом, синем, гаснущем небе — сворачивая на маленькую площадь — фонари еще не зажглись — увидел я: внезапные, редкие, безмолвные звезды; и еще немного, в последний раз, постоял перед дверью; и там, за дверью, в театре, все это, конечно, исчезло; и почему-то, я помню, мне совсем не хотелось встречаться, к примеру, с Максом; уже на сцене хотел я его увидеть; и мы сидели, я помню, с Сергеем Сергеевичем в его, Сергея Сергеевича, пятиугольной (я, втайне — и даже втайне, может быть, от себя самого — прощался с ней…) комнате; и он, Сергей Сергеевич, был — или так мне казалось — спокоен; и говорили мы, удивительным образом, о чем-то — почти постороннем; и он рассказал мне, я помню, о своем — первом спектакле… когда-то, давным-давно… и потом вдруг заговорил со мной о моих… дальнейших планах — теперь, по всей вероятности, вы будете писать ваш… роман, — да, по всей вероятности — странно, сказал я, я почти не думал о нем: всю эту осень — да и зачем мне думать о нем, когда я сам: в нем, когда он разыгрывается у меня на глазах — уже завтра, наверное, через неделю, быть может, я вновь начну о нем думать… и время от времени он, Сергей Сергеевич, выходил, я помню, из комнаты; возвращался; и говорил, что — да, все в порядке, все уже в сборе; и садился к столу, и закуривал сигарету, и быстрыми ударами указательного пальца стряхивал пепел в пепельницу; и когда он открывал дверь (входил, опять выходил…), я слышал там, за дверью: шаги, голоса — и как будто нарастание чего-то, сгущение тревоги; и оставаясь один (отсиживаясь: в пятиугольной комнате, укрывшись в ней и втайне с нею прощаясь…), подходил, конечно, к окну; и синева, в окне, обернулась уже темнотою; уже была ночь; горел, раскачивался под ветром фонарь; внезапные отблески его пробегали по новогодним сугробам; и в конце концов, за полчаса до начала, увидел я — каких-то людей, подходивших, молча, к театру; и в конце концов, в очередной раз возвратившись, Сергей Сергеевич, устроитель и режиссер, сказал мне, что ему, Сергею Сергеевичу, уже пора идти, пожалуй, в гримерную: и мы вместе вышли, я помню, из комнаты.