— Я не знаю, что говорят в таких случаях…

Он пожал мне руку.

— Все будет в порядке.

Я мог, конечно, пройти в зал через ту — уже много раз упомянутую — в последний раз упоминаемую, может быть, дверь: возле сцены; я хотел войти в него — вместе со зрителями: и потому пошел, я помню, мимо гримерных, уборных, прощаясь с ними, по коридору, — мимо классов, комнаты с зеркалами, поручнем, — и спустился по той, другой лестнице, по которой очень редко ходил и под которой, в вестибюле или, если угодно, в сенях, была, как сказано, касса; и в гардеробе встретил, я помню, отнюдь не случайных — я пригласил их, разумеется, на премьеру — персонажей моей тогдашней, и теперешней, жизни; и в фойе, перед зеркалом — тоже мной приглашенного, поправлявшего галстук — Алексея Ивановича: увидев меня — в зеркале — улыбнулся он — тоже в зеркале — внезапной, конечно, улыбкой.

— Виденья осуществляются?

— Да, похоже на то…

— Я никогда не бывал здесь, — добавил он (как бы в скобках…). — Я вообще очень редко бываю в театре.

— Я знаю, — сказал я. — Вы вообще… самый… нетеатральный человек… из всех мне известных… Я очень волнуюсь… извините меня…

— Ничего, пожалуйста.

— Во всяком случае… спасибо, что вы пришли…

Первый звонок: завершение: прощание…

И были еще знакомые; Фридриховы знакомые, например; Максовы знакомые, наконец; его, Максовы, общие с Фридрихом, к примеру, знакомые; персонажи его случайной жизни, если угодно; но и отнюдь, разумеется, не случайные — он тоже и разумеется пригласил их — персонажи его, Максовой, жизни.

Не было Веры: я уже не встречался с нею в ту зиму; не было — и не могло быть, разумеется, Сони.

И в конце концов (второй звонок: прощание: завершение…) я вошел в зал: как зритель; и вместе, я помню, с какими-то — отстав от знакомых — с какими-то… нет, незнакомыми, и уже торопившимися, обогнавшими меня перед входом, — с какими-то, значит, — смешно и странно, не правда ли? — так думал я, может быть, — с какими-то, тоже, зрителями…

Смешно, странно… и разве (я шел по проходу…), разве все это, этот спектакль… вот сейчас, вот сейчас он начнется… и этот шум в зале, уже затихающий… шепот, шорох, шелест программок… и даже эти черные окна (я прощался с ними…), фанерные кресла (прощался…), белые стены… разве не было все это — моим собственным… ах, конечно, конечно, моим собственным выходом — на сцену — на всеобщее обозрение?..

А между тем, я сидел — как зритель — в третьем ряду; я видел, наискось, во втором — Алексея Ивановича, твердый профиль его, уверенный и спокойный, воротничок рубашки, руку на подлокотнике кресла… я подумал вдруг, что — вот, ему, Алексею Ивановичу, совершенно и вполне безразлично, видят его или нет; он стремится сам — видеть; он себя — не показывает… Я был рад, что он здесь; его присутствие как будто уравновешивало что-то во мне…

Сцена вспыхнула, свет в зале погас.

— Вот, следовательно…

И вот он вышел — из-за кулис; остановился; оглянулся; дошел до рампы; все; встал.

— Вот я стою здесь, стою перед вами…

А я сидел, как зритель, в третьем ряду; в темноте; укрывшись и спрятавшись… и я очень хорошо помню, теперь, как он вдруг попал в некий тон, и тот страх, почти ужас, который — само собой разумеется — охватил меня, когда я увидел его на сцене, исчез — и больше не возвращался…

— И конечно, впоследствии, здесь, у этого моря, сидя, к примеру, в его, Максовой, повисшей над землею мансарде, мы пытались вспомнить, во всех подробностях, — и он, Макс, во всех подробностях, рассказал мне — как это было…

Он вышел на сцену: он тут же остановился; он сделал один шаг: остановился; сделал второй: оглянулся; третий: опять оглянулся; он еще видел Сергея Сергеевича, стоявшего за кулисами: Сергей Сергеевич, из-за кулис, смотрел на него, Макса, почти — говорил он — с мольбою; и лишь увидев, после третьего шага, этот взгляд, почти умоляющий, он все-таки — замирая от страха — но все-таки — замирая от ужаса — дошел, наконец, до рампы.