Да, он пережил это… решительное столкновение. Он хотел этого — и он это пережил. Он выстоял; он мог быть доволен собою. Он сыграл свою роль; он поднялся над нею. И — что же: что же, думал он, дальше? Дальше (или так казалось ему…) — дальше не было ничего. Ничего? Вот именно: ничего. Ничего дальше не было; и он чувствовал только усталость; и хотел только спать; и все вчерашнее казалось совсем далеким — и тоже как будто небывшим.

И когда я позвонил ему, наконец, он сказал мне, что — да, все в порядке, все прошло, в общем, удачно… он тоже так думает… но что теперь, ах, теперь он чувствует только усталость, и чувствует себя каким-то (сказал он…) пустым, совершенно (сказал он…) пустым.

Так и должно быть, сказал я. Помимо всего прочего, или я ошибаюсь? мы оба переусердствовали вчера — с коньяком и шампанским… Надо выспаться — все будет иначе.

Да, наверное: так он ответил.

Но и на другой день — он выспался — все было так же; и хотя — он пошел в театр — в театре (на маленькой площади…) его вновь все поздравили — с первой удачей: как выразился Перов — и Мария Львовна, поздравив, поцеловала, и Лиза, разумеется, тоже, и Сергей Сергеевич сказал ему, что… в общем, несмотря на отдельные промахи… он им доволен, даже очень доволен, и надеется, что в новом — с улыбкой — году он, то есть Макс, добьется еще больших, всяческих и всевозможных успехов, — и это было очень, конечно, приятно, — и он подумал, что — вот, наконец, он стал здесь, в театре — своим, почти своим, может быть: — он, Макс, вместе с тем и в то же самое время, чувствовал в себе прежнюю усталость и какое-то… ах, конечно, какое-то, уже знакомое ему, Максу, безнадежное, почти безмерное безразличие, — и стоя где-нибудь за кулисами вдруг, может быть, спросил себя — удивляясь в себе — зачем он здесь и что он здесь делает… после всего, что случилось… после того, как все уже — глядя на сцену — случилось… и без всякого удовольствия посидев на занятиях (с Перовым ли, с Марией Львовной… неважно…), почти не участвуя в них, пошел, отсутствуя, побрел, исчезая, домой; и на улицах, в городе было то праздничное, скользящее беспокойство, которое всегда предшествует Новому году и которое, на сей раз, почти мучительно не соответствовало его собственному, уже, скорее, какому-то — послепраздничному (подумал он…) настроению: о чем он и сказал мне, я помню, через пару дней, в поезде, в так называемой электричке, по дороге… да: к Сергею Сергеевичу.

В самом деле, там, в том городе, покинутом мною (как, впрочем, везде и повсюду: как и в этой маленькой, например, за дюной притаившейся деревушке…) — там было, разумеется, принято — в ночь с тридцать первого декабря на первое января — поставив, к примеру, в комнате украшенную лентами, шарами и свечками елку — праздновать наступление Нового года; Сергей Сергеевич, устроитель и режиссер, позвонил мне, я помню, двадцать девятого.

— Где, собственно, вы собираетесь встречать Новый год?

— Еще не знаю; наверное — дома.

— Дело вот в чем, — сказал он. — Мы все обычно встречаем Новый год у меня… нет, не в городе, на даче, конечно… Да, и Перов, и Мария Львовна, и Фридрих… буду рад, если вы тоже приедете.

— С удовольствием, — сказал я. — А… Макс?

— Я уже пригласил его. Приезжайте пораньше, засветло, часов в пять… можете и в четыре… Объяснить вам, как ехать?

— Спасибо, я знаю.

Я позвонил Максу; его не было дома. Вечером, я очень хорошо это помню, он сам позвонил мне.