Все это уже давным-давно описано мною.

— Странно, не правда ли?

И он постучал, еще раз, в окошечко кассы, и рука невидимой кассирши протянула нам, еще раз, билеты.

— А знаешь, — сказал он. — Давай… давай выпьем твое шампанское…

— Здесь?

— А что? Подожди-ка…

Он пошел, снова, к кассе; он возвратился, я помню, неся в руке жестяную, синей, или зеленой? нет, синей, темно-синей эмалью покрытую кружку.

Я достал из сумки шампанское, вполне ледяное; я открыл его, закоченевшими и вполне закоченевшими пальцами открутив, я помню, намотанную вокруг пробки и горлышка проволоку; и налил его в кружку.

— С Новым годом, — сказал он.

Изнутри же эмаль была белой, и было, я помню, никогда не забуду, на самом дне, с краю, крошечное, черное пятнышко, чуть-чуть колебавшееся вместе с налитым в кружку шампанским, вполне, вполне ледяным.

— Ну что ж… с Новым годом.

И он сгреб с перил снег, и скрутил снежок, и вдруг улыбнувшись, бросил его, да, в ближайшее дерево.

И мы еще долго стояли вдвоем, на платформе; и заметая рельсы, злой ветер рвал в клочья, над нами, чуть-чуть, в самом деле, зеленоватой луною выхваченные из темноты облака; и вот, наконец, появился, из-за дальнего леса, своим длинным ярким лучом осветил, в последний раз, станцию, подъехал и зашипев, замер поезд; и в наполовину оттаявшем, на сей раз, окне была уже ночь, и далекие огни, и внезапные станции, и отражения наших лиц; и если он что-то сказал — мне, я — ему, то я уже не помню, и не помню по-прежнему, что; случайное что-то; и на вокзале, в городе простились мы с ним так же быстро, как — тогда, после первой поездки.

У Сергея Сергеевича не было телефона на даче; я, следовательно, не мог ему позвонить.

Я встретил Новый год с весьма, конечно же, удивленными моим появлением, неслучайным, еще и еще раз, персонажами моей тогдашней, теперешней жизни; и довольно рано, я помню, в час, в полвторого, лег спать; проснувшись, услышал звонок; Макс стоял на пороге.

— Не выпить ли нам кофе? — сказал он (сняв пальто, стряхнув снег…).

— Отличная мысль, — сказал я. — Шампанское мы уже пили…

Он засмеялся; он вошел в мою комнату.

А между тем, лицо его показалось мне изменившимся за ночь, отчетливо-собранным, определенно-решительным.

— Я должен поговорить с тобою, — сказал он.

— Так я и думал.

Я сварил кофе; мы сидели, как обычно, за круглым, посередине комнаты стоявшим столом; зимний, утренний, морозный и снежный свет, падавший из окна, наискось пересекал его руку, лежавшую на столе, чашку, с как будто мерцающим, мутно-дымчатым, у поверхности, кофе, стеклянную сахарницу с загоревшимися краями.

Он попросил еще одну чашку; он почти не спал, сказал он.

Я снова сходил на кухню; я возвратился.

Я смотрел на него; я ждал, что он скажет.

— Я отказываюсь… я не иду дальше, — сказал он. — И ни в каких, конечно, спектаклях играть я больше не буду. Почему? То есть как — почему? Ты же сам написал в своей пьесе: один-единственный раз… Один-единственный раз… и довольно. Иначе… иначе все лишается смысла.

Он был прав, опять-таки; я согласился с ним.

— Но понимаешь ли ты, в какое положение ты ставишь — меня?

— В неловкое, в очень неловкое положенье, — сказал он.