— Нет, ничего, — сказал он. — Так, ничего…

И еще я вспоминаю один разговор с Алексеем Ивановичем, в середине зимы и в его, Алексея Ивановича, во двор и настежь распахнутой по-прежнему комнате.

— Значит, скоро вы уезжаете?

— Да, уже скоро.

— Все это очень, вообще, интересно. Но самое интересное, конечно, что будет потом.

— Когда — потом? — спросил я.

— Ну, потом… потом, после романа.

— Ах, вот этого я не знаю, — сказал я. — Вот этого я совсем не могу представить себе. Но что-то должно быть… иное… в жизни, — сказал я. — Иное время, иное пространство…

— Я тоже так думаю.

Но еще все было так же, конечно; и в этом, по самой природе и самой сути своей зимнем городе была, в известном смысле последняя, лишь походя, но все-таки отмечаемая мною на карте зима; последняя зима в этом городе; и значит, сугробы; значит, ранние сумерки; фонари и снежинки; карнизы, обведенные снегом… и лишь в самом конце ее, в начале весны, я, решившись и закончив последний, опять-таки, самый трудный, я помню, очень долго не дававшийся мне перевод, отправился, вместе с Соней, зашедшей ко мне в тот день, на вокзал, где, в кассе и почему-то смеясь, к удивлению кассирши, купили мы — на через неделю (как сказала Соня…) билет: один билет: на поезд и для меня.

И эту последнюю неделю провел я, конечно, прощаясь, блуждая по городу; и в последний, весенний, с внезапными порывами ветра, внезапным снегом и солнцем, столь же внезапным, с легкими, быстрыми, улетающими сквозь снег и уже морскими какими-то облаками, ясный, путаный день, у Сони встретился с Максом: впервые, после нашего возвращения в Москву, увидев их, значит, вдвоем… и простившись с ними обоими, вышел, я помню, на первый, с его аллеей, на второй, с его сплетением веток, бульвар; и в конце бульвара спустился в метро; и проехав три… нет, четыре… четыре, разумеется, остановки, оказался на том, третьем, если угодно, бульваре, откуда, сверху, виден был, как сказано, весь, почти весь, может быть, город: крыши и купола… и уже в сумерках зашел, я помню, в театр: на маленькой площади… и уже совсем поздно вечером, в последний раз, к Максу.

— Я напишу тебе оттуда, — сказал я.

— Нет, — сказал он.

— То есть как… нет?

— То есть… нет, ты можешь мне, разумеется, написать, но я вряд ли тебе отвечу, — сказал он.

— В таком случае я позвоню тебе… оттуда, с почты, — сказал я.

— Нет, — сказал он.

— Нет?

— Нет. Во-первых, меня скоро не будет здесь, — сказал он. — Ты уедешь, но и я не останусь… И во-вторых…

— Во-вторых?

— Во-вторых, у меня тоже есть свои планы, свои, как ты выражаешься, помыслы… Так что давай не звонить и не писать друг другу, — сказал он. — Потом… когда-нибудь… встретимся и все друг другу расскажем…

— Но… Макс, — сказал я.

— А что? — сказал он. — По-моему, это… правильное решение. Или… нет?

— Я не знаю, — сказал я.

— На самом деле я тоже не знаю, — сказал он.

И когда, на другой, уже самый последний, опять ясный, вновь путаный, с тем же ветром, теми же, освещенными солнцем, улетающими сквозь снег облаками, весенний и влажный день, я ехал, уже в сумерках, на вокзал, оттуда, сверху, с третьего, если угодно, бульвара, видны были уже только окна, огни… и очень долго, конечно же, ходил я, занеся чемодан в купе, по перрону… и лежа, на верхней полке, засыпая, вновь просыпаясь, вспоминал и, казалось мне, вспомнил, под стук колес, все… уже отступившее, вновь предстоящее; почти не данность, только задание… и совсем иначе, конечно же, выглядели те курортные, с голыми ветками, станциями, те поселки, с расступившимися домами, мимо которых ехал я, утром, на электричке… но так же быстро, конечно, не заботясь о встречных машинах — их просто не было — летел и мчался, по ровному и прямому шоссе, почти пустой, я помню, автобус.