– Похоже на то. К сожалению, – согласилась Петрищенко.

Она полагала, что раз уж ей так не повезло быть начальником, то всякие неприятные разговоры надо брать на себя. И хотя она об этом и не знала, именно за это редкое качество придирчивый и брезгливый Вася ее уважал и любил. Сама она полагала, он ее презирает за мягкотелость.

– Плохо. Ваши практически неизлечимы. Тех, с семьдесят второго, до сих пор держим… кто еще жив, понятное дело.

Он нажал на кнопку селектора.

– И еще – у меня допуск, а у лечащего врача нет. Теперь я сам буду его вести.

– Извините, – сказал вдруг Вася, – спросить можно?

– Да, молодой человек, – устало сказал врач, и вдруг стало понятно, что он старик. И волосы, вдруг осенило Петрищенко, у него крашеные. Вон, кожа прокрасилась на висках.

– Откуда у вас этот акцент? Ну, такой…

– Меня аннексировали вместе с Бессарабией, – объяснил психиатр, – я вообще до восьми лет русского не знал. А что?

– Да нет, ничего.

– Мама коммунисткой была, – пожаловался врач, – в застенках Сигуранцы сидела… в первую отсидку. И назвала меня Эрнст, в честь Тельмана. Ух и били же меня в школе. Ладно, пойдемте, коллеги, посмотрим на вашего Бабкина.

– А мне можно спросить? – не выдержала Петрищенко.

– И вам можно, – печально сказал завотделением.

– А какой коньяк у вас в сейфе стоит?

– «Наполеон», – удивился врач.

– Настоящий французский?

– Да. Пациент подарил. А что?

– Да нет, – покачала головой Петрищенко, – нет. Ничего.

Бабкин сидел на койке и раскачивался. Вася хмыкнул; он ожидал смирительной рубашки и вообще всяких ужасов, но Бабкин был в длинном фланелевом халате…

На столике стояла эмалированная кружка с торчащей из нее алюминиевой столовой ложкой и лежал полуочищенный одинокий апельсин.

– Вот он, Бабкин-то. – Дежурный врач, в кармане халата которого торчал свернутый в трубку журнал «За рулем», при завотделением сохранял кислую вежливую мину. – Амитриптилин, мелипрамин, электрошок… стандартные процедуры. Только он вам ничего не скажет. Неконтактен. Неадекватен.

– Я – проклятый пожиратель моха, – сообщил Бабкин.

– Да, да, – согласился дежурный врач, – уже знаем. Есть он, кстати, отказывается. Насильно приходится кормить.

– Я – проклятый пожиратель моха, – вновь сказал Бабкин.

– Ясно, – опять согласился врач.

– Звать-то тебя как, мужик? – дружелюбно спросил Вася.

– Проклятый…

– Вася, ты же видишь, он зациклился.

Больница больше не вызывала у Петрищенко ностальгии. Ей хотелось уйти отсюда поскорее, пока больница не засосала ее, как она в конце концов делает со всеми.

– Родственники у него есть? – спросила она.

– Сестра приезжала. Из Конотопа. – Врач вздохнул.

– А… улучшения не наблюдается?

– Нет. Хроника. Похоже, он тут надо-олго останется, – с плохо скрытым удовольствием произнес врач.

Диссертацию пишет, зуб даю, с отвращением подумал Вася.

– Понятно, – сказал он вслух. – А теперь это… выйдите, доктор.

– Вы что себе…

– Под мою ответственность, Ашотик, – сказал завотделением.