— Когда он вернулся к лодочному сараю, — проговорила я, — он нес большую картину. Картину маслом. Он поставил ее в то же место, за сарай. Затем он забрал спортивную сумку и ушел с ней вверх по тропе между скал. Вскоре появилась лодка Нейла. И, когда мы услышали, как взревел мотор Ивэна, мы бросились за ним. Спортивная сумка… ладно, это всего лишь мое предположение. Но картина до сих пор на месте. — Я вздохнула и произнесла несчастным голосом: — Вот и все.

— Что ж, — заявил Ивэн, — надеюсь, что все. Он встал и вытянул вперед руки явно театральным жестом. — Сдаюсь. Я действительно забрался в дом Хэмилтонов сегодня рано утром, и я действительно взял картину. Признаюсь. Но я не крал. Это портрет полковника Хэмилтона, и я считал, что он принадлежит мне. Полковник всегда говорил, что я для него совсем, как сын, единственный сын, а миссис Хэмилтон говорила, что, когда она умрет, я могу забрать его себе.

— Она никогда не могла такого сказать. Она терпеть тебя не могла и не верила тебе, — рассердился Нейл.

— Да что ты знаешь об этом? Ты никогда туда не приезжал, только на каникулы, так откуда тебе знать, как они ко мне относились?

— Я достаточно знаю. — Внезапно они оба чуть ли не бросились друг на друга. — И то, что ты о них думаешь. Да, с дядей моим ты ладил, но тетя Эмили никогда с тобой не общалась. И многие на Мойле это знают и могут подтвердить.

— Тогда объясни мне, зачем мне было так рисковать? Да, я признаю, я был в доме и поступил так, потому что тебя не было, потому что я знал, что ты скажешь… зачем мне картина, если мне ее не обещали. Он был. мне, как отец, больше, чем тот, которого я могу назвать своим.

И снова это неопределенное, но явное ударение на слове «отец». Мне-то это было понятно, потому что Ивэн и раньше намекал на возможную свою связь с семьей Нейла, предположение, что приемный сын садовника, на самом деле, был дитя любви Хэмилтона, и посему его так ненавидела жена полковника.

— Вероятно потому, — произнес Нейл таким отвратительным тоном, какого я от него не ожидала, — что ты слышал, как тетя говорила, что это самая ценная вещь в доме, но ты слишком туп, чтобы понять, почему она так говорила.

— А она ценная? — поинтересовался сержант, который, проигнорировав театральный жест Ивэна, довольствовался лишь тем, что смотрел и слушал.

— Ценная? О Господи, нет, самая обычная. Но портрет был очень похожим, и она любила его.

Неожиданно я поняла, что с меня достаточно. Я встала.

— Сержант Фрэзер, извините меня. Ночь была долгой, и мне необходимо принять душ, переодеться и позавтракать. Первые два немедленно. Вы, разумеется, можете оставаться, сколько вам угодно, и, если вы будете еще здесь, когда я спущусь, я придумаю, что приготовить вам на завтрак.

Он начал было протестовать, но я не осталась слушать его. А я пошла наверх в спальню и закрыла за собой дверь.

Я не обратилась немедленно к моему внутреннему голосу. Скорее всего, я специально тянула время, надеясь, что, когда спущусь, полиция уже исчезнет с Ивэном Макеем вместе. По сути дела, я понятия не имела, можно ли предъявить какое-либо обвинение. Все зависело от того, найдут ли спортивную сумку и что в ней окажется. Картину, за исключением того, что она была частью моей истории, можно было не принимать во внимание. И вполне возможно, думала я, стеля постель и беря в руки халат, что вся ситуация станет восприниматься, как дурацкая мелкая кража.