— Мы взяли двух пленных, — сказал я.

И поднял лошадь в галоп. На подступах к Мальвилю навстречу нам поднялся Пейсу, вначале я его не заметил: он залег у обочины. На лице его была написана тревога.

— Все целы, — крикнул я.

Тогда он завопил от радости, размахивая своим ружьем. Амаранта от неожиданности шарахнулась в сторону, за ней Моргана, а Мелюзина подпрыгнула, выбив из седла Колена, который очутился на холке лощади и вцепился обеими руками в ее гриву. По счастью, увидев, что две другие кобылицы стоят смирно, Мелюзина тоже успокоилась, и Колен получил возможность съехать назад самым комичным образом: нащупывая задом луку, чтобы перевалить через нее и плюхнуться в седло. Все рассмеялись.

— Болван! — выругался Колен. — Гляди, что ты натворил!

— Так ведь чего! — Рожа Пейсу так и расплылась в улыбке. — Я думал, ты у нас первый наездник!

Я хохотал так, что мне даже пришлось спешиться. Этот ребяческий смех словно вернул меня на тридцать лет назад, как и тумаки и тычки Пейсу, который, едва я оказался рядом с ним, налетел на меня, точно громадина дог, не сознающий своей силы. Я тоже обложил этого дурня, потому что мне не поздоровилось от его могучих лап. По счастью, от изъявлений его нежности меня спасли примчавшиеся к нам Кати и Мьетта.

— Я услышала твой смех, — крикнула Кати. — С крепостной стены услышала! — И она заключила меня в объятия. Эти были понежнее, я бы сказал даже — бархатные. А у Мьетты — как пуховая перина.

— Бедняжка Эмманюэль, — сказала немного погодя Мену, потершись сухими губами о мою щеку. Она сказала «бедняжка» тоном, каким говорят о покойниках. Жаке молча посмотрел на меня, не выпуская из рук лопату — он рыл яму для четверых убитых, а Тома, с виду невозмутимый, объявил:

— Я снял с них обувь, она еще вполне годная. И выделил для нее на складе особую полку.

Фальвина разливалась в три ручья. Просто исходила влагой, как сало на солнце. Подойти поближе она не смела, памятуя, как я одернул ее накануне... Но я сам подошел и великодушно чмокнул ее, до того я был счастлив, что я снова в Мальвиле, среди своих, в нашем родном гнезде.

— Шестеро убитых, двое пленных, — объявил малыш Колен, широко шагая и положив ладонь на кобуру пистолета.

— Расскажи, Эмманюэль, — попросил Пейсу.

Я воздел руки к небу.

— Некогда! Мы сейчас же возвращаемся обратно. В том числе ты, Тома и Жаке. Колен останется в Мальвиле за главного. Вы поели? — спросил я, обернувшись к Пейсу.

— Пришлось, — отозвался Пейсу, словно оправдываясь.

— И отлично сделали. Мену, приготовь нам семь бутербродов.

— Семь? Почему это семь? — спросила Мену, ощетинившись на всякий случай.

— Для Колена, меня, Эрве, Мориса, Мейсонье и двух пленных.

— Пленные! — буркнула Мену. — Опять будешь кормить это отродье!

Жаке вспыхнул, как и всегда, когда при нем произносили это слово — ведь еще недавно он сам принадлежал к этому «отродью».

— Делай, что тебе говорят. Жаке, запряжешь Малабара в повозку.