Мишка с победоносным видом взглянул на сестру.

— Видала? Организованность. Дисциплиночка — с полуслова всё понимают. Не то что у вас с Ваней — слушали, заседали, от скуки задремали… Пошли, ребята! — кивнул он приятелям, направляясь к дому.

«Онтяноп, онтяноп»… — задумчиво шептала про себя Саня, оставшись одна. — Что бы это могло значить — онтяноп? А что значит акшим?

Эти загадочные слова делали её родного брата, хорошо знакомого ей мальчишку, немного чужим и таинственным. «Онтяноп, акшим, килсус», — с недоумением снова и снова повторяла Саня. Ей казалось, что если она разгадает тайный смысл непонятных слов, то ей станут понятными и все охотничьи секреты брата. Но Саня, сколько ни думала, никак не могла догадаться, из какого иностранного языка Мишка взял эти словечки. И только на другой день она сообразила, что таинственные слова становятся самыми обыкновенными русскими, если их читать в обратную сторону, справа налево.

Соль и спички

Убежав со сбора, Алёша долго бродил один, скрываясь от ребят. Он с горечью и обидой перебирал в уме все те напасти, которые на него обрушились. И за что?.. Но тут Алёша вспомнил областной слёт юннатов и ужаснулся. Если бы люди знали, какой он хвастун и задавака! Мало того, что он сболтнул про тридцать тысяч сусликов, он ещё ни словом не обмолвился на слёте ни про Мишку Чистова, ни про Саню, которая лучше всех ухаживала за поросятами, ни про Димку, который вытащил из болота завязнувшего жеребёнка.

Да что хвастовство! Алёша даже был — страшно подумать! — вором. Кто однажды стащил у Феди Четверикова резную можжевёловую палку? Он, Алёша. А кто в другой раз взял из куриного гнезда четыре ещё тёплых яйца и променял их на кедровые орешки? Опять он, Окуньков. А кто… Да мало ли какие проступки мог совершить за свою жизнь человек, которому в этом году уже стукнет двенадцать лет! И вот сейчас все они, как назло, вспоминаются… Уже давно улеглась пыль, поднятая стадом, всё ярче, как начищенный наждаком, блестел вылезший из-за тучки молодой серебряный месяц. Над крышами притихшего села заструились сизые дымки. Они сливались в широкую фиолетовую струю, медленно сползавшую в низину, к реке, из-за которой доносилась протяжная, в два голоса песня. Накрыв реку, дым перебрался на другой берег и потянулся к яркому огоньку костра, блестевшему в дальней роще за рекой.

Алёша вернулся домой поздно. В тёмных сенях он налетел на кадушку и зашиб коленку.

— Так тебе и надо! — злорадно зашептал Алёша. — Не ври, хвастун… не ври!

Не прикоснувшись к приготовленной для него еде, он быстро разделся и юркнул в постель. Вскоре пришла и Евдокия Павловна.

Она уже кое-что слышала о неприятностях, которые постигли её сына, и сейчас, глядя на Алёшу, тяжело вздохнула. «Когда же наконец Алёша образумится, когда перестанет выдумывать? — подумала она с досадой и тревогой. — Растёт, как лопух в огороде. Вот и спать лёг не поевши». Но тут Евдокия Павловна заметила, что освещённый месяцем конец одеяла, под которым лежали Алёшины ноги, изредка вздрагивает.

Присев на край Алёшиной кровати, мать осторожно провела ладонью по взъерошенным волосам сына.

Веки, а затем и губы Алёши начали вздрагивать, в уголках закрытых глаз набежали слёзы. Алёша повернулся к матери спиной.

Евдокия Павловна поправила подушку и, тихонько вздохнув, сказала:

— Вот, значит, какие дела-то, сынок.

Спина Алёши судорожно вздрогнула. Прерывистым от накипающих слёз голосом он с трудом выдавил из себя:

— Нам из обкома письмо пришло… насчёт сусликов…

— …которые ещё бегают в поле… — закончила мать.