— Я взялъ… — растерянно произнесъ Колояровъ. — Мнѣ докторъ выбралъ. А если васъ намъ акушерка не показала, то, должно быть, вы не годитесь по своему молоку. Вы когда родили?

— Да ужъ недѣли двѣ съ половиной, баринъ, — отвѣчала женщина.

— Ну, вотъ видите. А у меня полугодовалый ребенокъ.

Въ сосѣдней комнатѣ раздались шаги. Женщина тотчасъ-же скрылась за дверью.

„Вретъ… Клевещетъ… Не можетъ быть, чтобъ эта Степанида, которую мы взяли, была пьющей… Не похожа она на пьющую. Да наконецъ, у насъ будетъ подъ присмотромъ. Гдѣ ей достать у насъ вина“! — успокаивалъ себя Колояровъ.

Показались докторъ Кальтъ и акушерка.

— Здоровѣе здоровой. Не ладно она скроена, но крѣпко сшита, — отрапортовалъ докторъ Колоярову про Степаниду. — Золото, а не кормилица.

Сходя съ лѣстницы вмѣстѣ съ Колояровымъ отъ акушерки, докторъ Кальтъ опять завелъ разговоръ о винтѣ.

— У меня есть маленькая статистика о моей игрѣ,- говорилъ онъ. — Играю я, какъ вы знаете, въ большинствѣ случаевъ по маленькой, но какая-бы игра ни была, въ четныя числа я почти всегда проигрываю, въ нечетныя — выигрываю. И даже тринадцатое число для меня счастливо.

Колояровъ не слушалъ его. Въ головѣ его сидѣла кормилица.

— А что, докторъ, мнѣ пришло въ голову… — началъ онъ уже совсѣмъ внизу, на подъѣздѣ. — Не пьетъ-ли эта кормилица, которую мы ваяли? Лицо у ней такое подозрительное, видъ такой.

— Никакихъ указаній нѣтъ, — отрицательно покапалъ головой докторъ. — И лицо ничего. Не красавица она, но лицо, какъ лицо. Нѣтъ, батенька, вы мнительны, очень мнительны.

Они стали садиться каждый въ свои сани.

— Такъ вы обѣдаете у насъ сегодня, Федоръ Богданычъ? — спросилъ Колояровъ.

— Обязательно. Составляйте партію. Навѣщу трехъ-четырехъ больныхъ и буду у васъ.

Колояровъ и докторъ поѣхали въ разныя стороны.

XVII

Колояровъ пріѣхалъ домой къ обѣду. Его уже ждали. Жена вышла въ прихожую. Она была взволнована.

— Что такое? Что съ тобой? — сносилъ онъ.

— Да все съ мамкой… Цѣлая исторія… — отвѣчала жена. — Представь себѣ, она опять къ швейцару бѣгала и просидѣла тамъ болѣе получаса. Я останавливала, но никакихъ средствъ… „Не смѣете, говоритъ, удерживать… я къ жениху“… А утромъ, пока мы спали, она, говорятъ, и сундукъ свой къ нему переправила. Наши люди помогали и перетаскивать.

— Успокойся, Катишь, — торжественно сказалъ Колояровъ, цѣлуя жену. — Новая кормилица нанята, и сегодня вечеромъ акушерка привезетъ ее къ намъ. Федоръ Богданычъ и я — мы вмѣстѣ выбирали. Федоръ Богданычъ пріѣдетъ къ намъ обѣдать.

— Да, но Еликанида-то… Вѣдь все-таки до вечера… Не лучше-ли Мурочку до пріѣзда новой кормилмицы на коровьемъ молокѣ продержать, на мукѣ Нестле, что-ли? Ты посмотри на Еликаниду. Я никогда не видѣла ее такой… Глаза блестятъ… рожа красная… Раньте была, какъ овечка, а теперь дерзничаетъ. „Не смѣете задерживать!“ Кольцо ужъ обручальное у ней на рукѣ появилось… Мнѣ кажется, она даже выпила тамъ у швейцара. Отъ нея пахнетъ. Александра Ивановна опрыскивала ее одеколономъ, но все-таки отъ нея отдаетъ. Да и кромѣ вина, новыми сапогами отдаетъ.

— Федоръ Богданычъ пріѣдетъ сейчасъ обѣдать и все рѣшитъ. А пока будь покойна.

Въ гостиной къ Колоярову вышли двѣ старушки-бабушки и засыпали его вопросами о новой мамкѣ.

— Молодая или пожилая? Какихъ лѣтъ? Надѣюсь, ужъ вы красивую не выбирали?

— Красота не принималась въ разсчетъ.