— Эта линия устарела, ее осудило поражение СРЛ, — возразил Самазелль. — Сегодня и речи не может быть о том, чтобы сохранять нейтралитет перед лицом коммунистов, надо выступать решительно за или против. — Он неуверенно попытался использовать свой жизнерадостный смех: — Принимая во внимание то, как они обращаются с вами, меня удивляет, что вы упорствуете, продолжая щадить их.

— А меня удивляет, что люди, называвшие себя левыми, поддерживают партию капиталистов, военных и клерикалов, — заметил Анри.

— Давайте уточним, — сказал Самазелль. — Всю свою жизнь я боролся против милитаризма, против Церкви и против капитализма. Однако следует признать, что де Голль определенно не что иное, как просто военный, поддержка Церкви необходима сегодня для защиты ценностей, которыми дорожим мы сами; и голлизм может стать антикапиталистическим режимом, если возглавят его левые.

— Разумеешь то, чего желаешь, — отвечал Анри. — Но и только!

— Однако мне думается, что в ваших интересах найти с нами общий язык, — сказал Трарье. — Потому что в конце концов вы можете оказаться в меньшинстве.

— Меня это удивило бы, — ответил Анри, он едва заметно улыбнулся Ламберу, но тот не улыбался; разумеется, лояльность тяготила его, и он стремился показать это. — Во всяком случае, если такое случится, я подам в отставку, — продолжал Анри, — но на компромисс не пойду. — И в нетерпении добавил: — Бесполезно спорить до завтра, нам предстоит принять решение, давайте примем его. Что касается меня, то я категорически отказываюсь печатать статьи Воланжа.

— Я тоже, — сказал Люк.

Все взоры обратились к Ламберу, который, не поднимая глаз, произнес:

— Их публикация мне кажется несвоевременной.

— Но вы находите их превосходными! — воскликнул Самазелль. — Вы даете запугать себя!

— Я только что сказал: их публикация мне кажется несвоевременной, разве не ясно? — высокомерно произнес Ламбер.

— Вы надеялись подорвать нас изнутри? Вы просчитались, — насмешливо сказал Люк.

Трарье внезапно встал, он испепелял Анри взглядом:

— В самое ближайшее время «Эспуар» обанкротится. Такова будет награда за ваше упрямство!

Он направился к двери, Самазелль и Люк вышли вслед за ним.

— Могу я поговорить с тобой? — мрачным тоном спросил Ламбер.

— Я собирался задать тебе тот же вопрос, — сказал Анри. Он чувствовал на своих губах фальшивую улыбку. Вот уже много месяцев и даже, пожалуй, целый год, как у него с Ламбером не было по-настоящему дружеского разговора; и не то чтобы он не пытался, но Ламбер все время дулся; Анри понятия не имел, как к нему подступиться.

— Я знаю, что ты собираешься сказать мне, — продолжал он. — Ты считаешь, что ситуация становится невыносимой?

— Она уже невыносима, — ответил Ламбер. И с упреком взглянул на Анри: — У тебя есть право не любить де Голля, но ты мог бы соблюдать по отношению к нему доброжелательный нейтралитет. В статьях, которые ты отверг, Воланж блестяще разделил идею голлизма и идею реакции.

— Разделять идеи, да это детская игра! — сказал Анри. И добавил: — Итак, ты хочешь продать свои акции.

— Да.

— И будешь работать с Воланжем в «Бо жур»?

— Точно.

— Тем хуже! — сказал Анри. Он пожал плечами: — Вот видишь, оказывается, я был прав. Воланж проповедовал невмешательство, но он дождался-таки своего часа. И теперь поспешил окунуться в политику.

— Это ваша вина, — живо возразил Ламбер. — Вы во все привнесли политику! Если хочешь помешать тому, чтобы мир целиком политизировался, приходится заниматься политикой.