— Ничего с моей ногой не случилось, мама, не пугай меня, пожалуйста! — Мануэла высвободилась-таки из материнских объятий и теперь весело болтала ногами, сидя в глубоком кресле и демонстрируя, что ничего особенного не произошло. Она обратила внимание на быстрый сердитый взгляд матери в сторону отца, который стоял в глубине комнаты с виноватым видом.

— Да-да, я вижу, что с тобой все в порядке, — успокоилась Мерседес и ласково потрепала дочь за пухленькую щечку. — Но я всегда так боюсь за тебя.

— Пока ты и папа со мной рядом, что может произойти страшного! — засмеялась Мануэла, глядя то на отца, то на мать и приглашая их присоединиться к ее смеху. — Если я не боюсь, то и тебе нечего бояться, мама!

— Конечно-конечно, доченька, ты права у меня, как всегда! — Мерседес вновь заключила Мануэлу в объятия и крепко прижала ее к груди. На этот раз дочь не сопротивлялась, обняв мать за шею. — Ничего-ничего не может случиться, пока я с тобой! — она смотрела поверх головы Мануэлы на Коррадо, намеренно подчеркнув, что дочь принадлежит только ей. Она дала понять ему, что не простила пока той истории, какую узнала от него лишь после стольких лет совместной жизни! И теперь Мануэла и Мерседес как бы выступали в качестве залога: прошлое не должно вторгаться в их жизнь, иначе Коррадо может потерять и жену, и дочь.

Коррадо прекрасно понял намек жены. Он был согласен с ее условиями. Прошлое касалось только его и никоим образом не должно было коснуться ни дочери, ни жены. Хотя Коррадо теперь был уверен, что эта история незримой преградой ляжет между ним и женой навсегда. Та искренность, которая существовала между ними все годы совместной жизни, уже не вернется.

Он сам себе усложнил жизнь, решив исповедаться сначала святому отцу, а потом, по настоянию последнего, и жене. Но иначе поступить он не мог. Эта исповедь помогла освободиться его душе от тяжкого груза, позволила принять решение перевезти детей умершего брата сюда. За все в этой жизни надо платить. Вот сейчас он и расплачивался.

* * *

События последних дней сблизили мадам Герреро и Бернарду как никогда. Если раньше их и связывала общая тайна, то не крепко — не так, как сейчас связала общая цель, — сделать Исабель счастливой.

Интуиция подсказывала мадам Герреро, что надо торопиться, что жить ей осталось не так много. Видимое улучшение ее состояния не могло обмануть ее и вселить надежду на выздоровление. Наверное, действительно, человек предчувствует свою кончину…

Мысль о том, что после ее смерти у Исабель могут возникнуть проблемы из-за неясности происхождения, очень беспокоила мадам. Она поэтому и умоляла Бернарду уничтожить те документы, которые удостоверяли, что Исабель является дочерью Бернарды. Наличие двух разных документов, имеющих одинаковую силу, было недопустимо. Могло получиться так, что Исабель не признают ни Герреро, ни дочерью Бернарды. Это обстоятельство способно было превратить ее жизнь в ад. Любой чиновник мог бы вить из нее веревки. А уж такой ловкий проходимец, как адвокат Пинтос, — тем более.

Мадам Герреро весьма сожалела, что раскусила адвоката слишком поздно, когда их уже накрепко связывала тайна поддельных документов Исабель. Она уже не могла отказаться от его услуг, и мало того — попала под пресс шантажа.

Если Бернарда уничтожит свои документы, Исабель навсегда останется Герреро и никто не сможет доказать иное. Даже Пинтос, потому что без документов сделать это он будет бессилен. Когда Бернарда после долгих разъяснений осознала необходимость уничтожения этих бумаг, мадам Герреро облегченно вздохнула и мысленно поблагодарила Бога. Она чувствовала, что теряет последние силы и спешила распорядиться.