- А ты пойдешь сегодня вместо меня к Монхите! Ты заодно с Эглофштейном, я знаю! Ты и Эглофштейн, тухлое масло на заплесневевшем хлебе!

Я не удостоил его ответом, но вмешался Брокендорф.

- Гюнтер, да я тебя знаю, ты просто трусишь, тебе уже мерещатся пули герильясов!

- Трушу? Ты же видел, Брокендорф, как я вел солдат прямо в лоб на три стреляющие гаубицы!

- Полковник знает тебя как хорошего наездника, - примирительно заметил Донон.

- Да замолчите вы с вашей попугайской болтовней! - взорвался Гюнтер. Ты думаешь, я не видел, как Эглофштейн за столом нашептывал командиру? Это он хочет убрать меня за сотню миль, только из-за Монхиты. Я буду негодяем, если забуду ему это! Он ничего не умеет, кроме как шпионить, и, если двое разговорятся, он уже тут как тут!

- Ну что ты станешь делать? Полковник приказал тебе, тут никакие проклятия не помогут! - возразил Донон,

- Ни в вечность - нет! И пусть меня молния вобьет в землю, если я освобожу поле!

Я толкнул его, чтобы он притих, потому что Монхита подошла к роялю и приготовилась петь под аккомпанемент Эглофштейна.

Она спела "Son vergina verrosa" из оперы "Пуритане", и меня уже с первых нот охватила пронзительная тоска и блаженные воспоминания. Я много раз слышал именно эту арию от Франсуазы-Марии, и она стояла, как теперь Монхита, со своими круглыми детскими плечиками, склонив головку в пышных красно-золотых локонах, и тайком улыбалась мне. И блаженство пронизывало меня: давно ли я, ликуя, держал в объятиях трепещущее тело, покрывал этот рот хмельными поцелуями - и меня вновь захватила мысль: нет, иначе не может быть, это мне она тайком прошепчет на прощание: "До ночи, любимый!"

Монхита споткнулась на фразе: "Nel cor piu non mi sento" и беспомощно посмотрела на полковника. А он ласково погладил ее рыжие волосы и сказал:

- Она впервые поет перед чужими, и в головке у нее удержалось только начало!

- У нее хороший голос, - заметил священник. - Она и в церкви иногда у нас пела по праздникам вместе с лиценциатом, служившим одно время в библиотеке маркиза де Болибара. А теперь он получил хорошее место капеллан в Мадриде.

- Опять этот маркиз де Болибар! - вскричал полковник. - Каждый день я в городе только о нем и слышу. Где он? И где скрывается? Почему я еще не видел его в лицо? У меня самые веские причины, чтобы познакомиться с ним!

Разумнее было, конечно, молчать. Но моя тайна не давала мне покоя.

- Господин полковник! Маркиз де Болибар убит! Эглофштейн злобно глянул на меня.

- Йохберг! Когда вы наконец сами устанете от своей глупейшей сказки?!

- Но это - так, как я говорю, маркиза я сам с моими людьми расстрелял в рождественскую ночь возле ворот! Эглофштейн пожал плечами.

- Видение от чрезмерной впечатлительности, - отнесся он на мой счет к полковнику. - Маркиз жив, и, я думаю, он еще доставит нам немало хлопот...

- Впрочем, - решил полковник, - мертв он или жив, мы знаем его планы и приняли все меры, чтобы им помешать.

- А я говорю вам - и стою на том, - закричал я, обидевшись на высокомерную насмешку адъютанта, - что он мертв и похоронен, а мы бьемся с бредом, с привидениями, с химерами...

Но не успел я договорить, как двери резко распахнулись, и ворвался Салиньяк - бледнее обычного, в руке - сабля наголо, еле переводя дыхание после бега по лестнице.

- Господин полковник! Сигнал с крыши подан по вашему приказу?

- Сигнал? - вскричал полковник. - О чем вы, Салиньяк? Я ничего не приказывал!

- Облако дыма над домом! На крыше горит солома! Эглофштейн вскочил, заливаясь меловой бледностью.

- Это - он! Это его дело!

- Чье? - спросил я растерянно.

- Да маркиза де Болибара же! - с трудом выговорил он.

- Маркиз? - закричал Салиньяк в безумной ярости.