- Вот я уже два года воюю беспрерывно, участвовал в семнадцати сражениях, в том числе - при прорыве линии у Торре Ведрас... - досадливо проговорил Гюнтер. - Но, раз я не служил в гвардии, Почетного легиона мне не досталось.

- Лейтенант Гюнтер! - живо возразил Салиньяк, - Вы - два года на войне и побывали в семнадцати битвах. А знаете ли, сколько полей сражений прошел я, и таких, о которых вы даже не слышали, - еще когда император был генералом Республики? Знаете ли, сколько лет я орудую саблей? С тех времен, когда вы еще не родились!

- Вы слышали? - с дрожью в голосе прошептал алькальд священнику, украдкой осеняя себя крестным знамением.

- Господи, избави нас и смилуйся над его несчастьем!

Брокендорф еще ворчал что-то о преимуществах пива или пивного супа перед какао и шоколадом, но полковник явно заинтересовался Салиньяком.

- Вы часто видели вблизи императора? - спросил он.

- Я видел его в сотнях положений, но почти всегда - за работой; видел, как он диктовал письма секретарям, прохаживаясь по комнате, как делал расчеты и планировал походы соединений, склонившись над картой. Как он спрыгивал с коня и собственной рукой наводил пушку. Видел, как он, хмурясь, выслушивал просителей и как с мрачным видом объезжал поле после сражения. Но никогда я так не исполнялся чувством его величия, как в тот раз, когда я явился к его палатке и увидел его лежащим на шкуре и грезящим о будущих сражениях. Никого из полководцев и победителей нашего и прежних времен я не могу сравнить с ним, но он напоминает мне того кровавого древнего царя...

- Ирода! - перебил священник. Оба они с алькальдом в суеверном ужасе смотрели на Салиньяка.

- Да, так точно, Ирода. Или еще Калигулу, - закончил Салиньяк и плеснул себе вина в стакан.

- Путь, которым он нас ведет, - задумчиво подхватил Донон, - идет через долины скорби и потоки крови... Но все же он ведет к свободе и счастью людей. Мы должны следовать за ним, у нас нет другой дороги. Родились мы в безвременье, нам ничего не остается, как надеяться на мир на небесах, ибо в земном мире нам отказано.

- Донон, ты говоришь прямо как монахиня после исповеди! - вставил Брокендорф.

- Да и что мне мир? - неожиданно взорвался Салиньяк. - Война - мое дело на всю жизнь. И небо с его вечным покоем - не для меня создано!

- Это я и думал, - пролепетал алькальд.

- Мы это знаем, - подтвердил священник. И тихонько прочитал: - Deus in adjutorium meum intende!

Обед закончился, мы все встали из-за стола. Салиньяк накинул свой плащ и, звеня шпорами, вышел первым. Священник с алькальдом провожали его боязливыми взглядами, а когда он исчез, священник обратился ко мне:

- Спросите, пожалуйста, того господина офицера, не бывал ли он уже когда-нибудь в Ла Бисбале?

- В Ла Бисбале? Да когда же это могло быть? - удивился я.

Алькальд дал ответ - и с таким видом, словно говорил о самой естественной вещи:

- Лет пятьдесят тому назад, во времена моего деда, когда здесь в городе была ужасная чума!

Я захохотал, не понимая, что мне ответить на такую глупость. Алькальд и священник, боязливо крестясь, отошли от меня.

Донон говорил с Гюнтером, не сводя глаз с Монхиты.

- Да, я еще не видывал такого сходства. Ее волосы, рост, осанка, эти движения...

- Сходство будет полным, - откликнулся Гюнтер в своей обычной хвастливой манере, - когда я добьюсь, что она прошепчет мне на прощание: "До ночи, любимый!"

- Гюнтер! - позвал вдруг полковник.

- Я здесь! Что вам угодно? - доложил Гюнтер и вошел в кабинет полковника.

Я видел, как они говорили, и сразу же Гюнтер устремился ко мне, белый как стена, со злостью кусая губу.

- Я должен сдать тебе мою команду, - прошипел он,-и еще сегодня бежать с письмом полковника к генералу д'Ильеру в Терра де Молина. Это - козырный туз Эглофштейна!

- Ну, наверное, это письмо - крайне срочное, - предположил я, радуясь, что выбор полковника не пал на меня.