Он прервал напев, тяжело сопя от ярости. Полковник не слышал. Он обнимал Монхиту, и мы видели, как она спрятала лицо на его груди, и ее медные волосы мягко спадали на его плечи.

И это зрелище стократно усилило нашу ненависть, сделало нас слепыми и глухими рабами злобы.

- Подпевайте, все вместе! Пусть он услышит! - крикнул Брокендорф и вновь запел "Гимн Талаверы":

Когда мортиры говорят,

Он, весь в поту, твердит про ад:

Спаси нас да помилуй!

А где дукаты зазвенят

И талеры засветят,

Вот тут он - подлинный герой,

И на солдатское добро

Едва ли кто отважней...

И вдруг, пока мы еще пели, Монхита вырвалась из рук полковника, подошла к образу Мадонны и завесила ее лик своей шелковой сеткой для волос, будто желая скрыть от Матери Божьей то, что произойдет в комнате. А полковник в тот же миг невозмутимо - а должен был нас слышать! - задул свечи. И последнее, что я видел, это стройная, полудетская фигурка перед образом и противно надувшиеся щеки полковника. И все исчезло.

Тогда наше бешенство дошло до предела. Мы позабыли об угрозе городу, о полковнике Сарачо с его герильясами, которые ждали сигнала, чтобы атаковать нас. Вокруг меня гремела такая брань, что кровь могла бы застыть в жилах, и злобные крики, подобные вою озверевшей собаки. И я увидел, как Брокендорф и Донон ринулись по лесенке наверх, к органу.

Один нажимал на педали, другой - давил на клавиши. Звучно и грозно загудел орган - и это был мотив "Гимна Талаверы", он заполнил все пространство собора. Мы еще подхватили, пели все четверо, даже Эглофштейн, и я видел, как он отбивал такт - с дикими жестами, а орган перекрывал нас всех:

И на солдатское добро

Едва ли кто отважней!

Ах ты, Иуда, ты, злодей,

тебе бы не перо на шлем,

а лисий хвост на шляпу!

Но вдруг ко мне вернулось сознание, холодный пот полился у меня по лицу, колени затряслись; я спрашивал себя, зачем мы это делаем, а орган все рокотал: "Ах ты, Иуда, ты, злодей!"

И мне на миг почудилось, что за органом вверху сидит сама смерть, а дьявол качает педали. И в темном помещении - в мерцании искр от догорающих углей жаровни - возникла тень мертвого маркиза де Болибара и тоже стала отбивать такт песне нашей гибели...

Потом беду почуяли и другие. Вдруг воцарилась мертвая тишина. Орган умолк, лишь ветер скулил и стонал в разбитых окнах. Мы стояли, охваченные внутренним морозом, нас трясло, и я услыхал рядом с собой шумное дыхание Брокендорфа.

- Что мы натворили! - прохрипел Эглофштейн. - Что натворили!

- Ну и безумие на нас нашло! - прошептал Донон. - Брокендорф, это ты! Ты заорал: "Донон, давай к органу!"

- Я не говорил ни слова! А ты, Донон, ты звал меня и кричал: покачай мне педали!

- Ничего я не говорил, клянусь спасением души! Какое наваждение одурило нас?!

На улице хлопали окна. Шаги бегущих людей, крики, смятение... Вдали барабан пробил тревогу.

- Вниз, скорее! - прошипел Эглофштейн. - Скорее прочь! Никто из нас не должен попасться им здесь!

Мы ринулись прочь из крипты, опрокинув стол, промчались по коридорам и лестнице, спотыкались внизу о пороховые бочки, падали, вскакивали - бежали, спасая свою жизнь...

И когда мы уже были далеко на улице, с гор ударила первая пушка.

Глава XII. ОГОНЬ

Через некоторое время я стоял, переводя дыхание, напуганный насмерть и дрожащий от холода, прислонившись к стене какого-то дома. Мое сознание медленно постигало, где я и что произошло и происходит вокруг меня.

Разве Брокендорф не клялся и не кричал: "Полковник должен нас услышать, хотя бы все черти вылезли из ада!"? Да! Полковник нас услышал, но - праведный Боже! - все черти вправду вылезли из ада...

Пушки герильясов обрушивали - удар за ударом без перерыва - свои зажигательные бомбы и гаубичные гранаты на дома и улицы города.