Донон не ответил, но опять прошептал на ухо Эглофштейну - так, чтобы другие не могли не услышать:

- Я как раз подошел, чтобы застать и увидеть этот отход. Они бежали и прыгали, как портняжка на Пасху...

Теперь уже никто не слушал полковника - в ответ на это замечание посыпалась брань, острые словечки летали в воздухе. Лейтенант фон Дубич, побагровев, кричал на Донона, офицеры топали ногами, шпоры звенели, а собака Кастель-Боркенштейна взлаивала, пока полковник наконец не грохнул обоими кулаками по столу, требуя порядка.

Шумевшие притихли и только мерили друг друга гневными взглядами. Один Брокендорф не унимался. Он использовал общую перебранку, чтобы дать выход своей обиде: казармы его роты сгорели, а новых она до сих пор не получила.

- Сколько же еще, - кричал он, - мои люди должны толочься под дождем на улице? Это же позор! Или ждать, пока они захлебнутся в грязи?

- Вашим людям я еще час назад отвел помещения! - указал ему полковник.

- Помещения? И это вы называете квартирами?! Овечье стойло и сарай, где и четверть моих людей не поместится, и еще крысы прыгают у них по головам!

- Места там хватит на две роты! Но вы, Брокендорф, вечно спорите...

- Господин полковник, это мой долг, команди...

- Ваш долг - молчать и выполнять мои приказания! Вы поняли?

- Весьма обязан, господин полковник! - прошипел Брокендорф, даже вспотев от гнева. - Канальи могут захлебываться в грязи... Канальи могут задыхаться в дерьме! Если только в штабе каждый господин в своей теплой комнате...

Он проглотил остальное, что уже было у него на языке, потому что полковник, побагровев, выскочил из-за стола и, сжав кулаки, бросился к Брокендорфу. На лбу полковника вздулись жилы, и он зарычал как медведь:

- Кажется, капитан, ваша сабля стала вам тяжела? Дорога до гауптвахты - недалекая!

Брокендорф отступил и молча уставился на полковника. Он всякий раз терял дерзость и упрямство, когда видел начальника в такой ярости. И вокруг наступила мертвая тишина. Полковник медленно повернулся и снова сел за стол.

Еще минуту слышно было только потрескивание бумаг, которые нервно перебирал полковник.

Потом он продолжил свое сообщение. Голос звучал спокойно, словно яростной вспышки не было.

- Город и гарнизон - в крайне стесненном положении. Правда, новой атаки инсургентов в ближайшие дни едва ли следует опасаться, так как маркиз де Болибар, который направлял последние операции противника сигналами из города, - полковник поискал глазами Салиньяка, - по достоверным сведениям, этот маркиз нашел свой конец при взрыве в монастыре. Сейчас у инсургентов нет ни вождя, ни плана действий. И все зависит от одного: успеет ли бригада д'Ильяра подойти, прежде чем герильясы примут самостоятельное решение, узнав о гибели своего генерала и строителя планов... Если же они пойдут на штурм, мы погибли. Потому что у нас вовсе нет пороха и боеприпасов...

- Пить! - громко простонал Гюнтер в соседней комнате. Фельдшер, слушавший полковника у двери с трубкой в руках, выскочил туда, схватив кружку с водой, пока все подавленно молчали.

- Нет пороха, - растерянно пробормотал фон Дубич. Эглофштейн серьезно кивнул головой. Мы все почувствовали себя беспомощными, тем более что почти никто из нас не считал до сих пор положение столь отчаянным.

- Поэтому чрезвычайно важно, - вновь начал полковник, - доставить сообщение о положении гарнизона в руки генералу д'Ильеру. Вот письмо. И я созвал вас всех потому, что один из вас должен взять на себя задачу пронести его через линии герильясов...

И опять подавленное молчание воцарилось в комнате. Только Салиньяк встрепенулся, шагнул вперед и остановился, как бы выжидая еще чего-то.

Кастель-Боркенштейн тихо сказал:

- Это - невозможно...

- Это - возможно! - резко вскричал полковник.