Принесли кусок жареного мяса, и мой набожный господин произнес благодарственную молитву (ибо религиозные убеждения никогда не покидают португальцев), затем предложил мне ломтик разрубленной туши, поставленной на стол.

 Меня помимо воли проняла дрожь.

 — Братец, — сказал я с нескрываемым беспокойством, — дай мне честное слово европейца. Не может ли это блюдо, которым ты меня сейчас потчуешь, случайно быть кусочком бедра или попки одной из тех девушек, чья кровь совсем недавно пролилась на алтарь твоего повелителя?

 — Что? — холодно отозвался португалец. — Почему тебя волнуют подобные банальности? Неужели ты думаешь, что можно жить здесь, не подчиняясь традициям этой страны?

 — О, черный прихвостень! — вскричал я, вскакивая из-за стола и чувствуя, как меня выворачивает наизнанку. — От твоего угощения у меня дрожь по телу! Я скорее сдохну, чем прикоснусь к нему! И над этим жутким блюдом ты смеешь еще просить господнего благословения? Ужасный человек! Когда ты подобным образом стараешься сочетать преступление и верования, становится ясно, что ты не собираешься скрывать из какой страны ты родом! Держись от меня подальше! Мне давно следовало понять, кто ты есть на самом деле, без твоей помощи!

 Я в ужасе уже намеревался покинуть дом, когда Сармиенто удержал меня.

 — Постой, — произнес он. — Я прощаю тебе это отвращение. Отнесем его на счет привычного тебе мышления и патриотических предубеждений. Но ты заходишь слишком далеко. Тебе нужно прекратить создавать себе трудности и приспособиться к своему нынешнему окружению. Мой дорогой друг, отвращение — это всего лишь слабость, незначительный дефект твоего характера, от которого мы не стремились избавиться по молодости и который завладевает нами, если мы ему позволяем…. Когда я прибыл сюда, то, как и ты, оказался под влиянием национальных предрассудков. Я видел недостатки во всем и считал, что все это абсурдно. Обычаи этого народа пугали меня не меньше, чем их нравственные устои. И все же я теперь в значительной степени похож на них. Мы в гораздо большей степени являемся созданиями, для которых главенствующее место занимают привычки, а не наследуемая природа, мой друг. Природа просто создает нас, а формирует нас привычка. Нужно быть идиотом, чтобы верить, что такое понятие, как добро, в плане морали существует на самом деле. Все типы поведения, от одной крайности до другой, хороши или плохи в зависимости от страны, выносящей суждение. Человек разумный, намеревающийся жить в мире и согласии, приспособится к любому климату, в котором окажется. Когда я был в Лиссабоне, то вел себя точно так же, как ты сейчас. Здесь в Бутуа я живу так, как и местные негры. Что, скажи на милость, хотел бы ты получить на ужин, если не желаешь есть пищу, которую едят все? У меня есть старая обезьяна, но боюсь, она будет очень жесткой. Я велю пожарить ее для тебя».

 Являются ли эти страницы проявлением черного юмора, зависит от предрассудков читателя. Тем, кто находит всякую плоть столь же отвратительной пищей, как любые могильные останки, существенная разница во вкусах плотоядных и каннибалов может показаться комичной. Но для плотоядных юмор представится несколько натянутым. Все же, с какой стороны не взгляни, экстравагантность Сада в значительной мере соответствует неординарности утопической сатиры Свифта и Сэмюэля Батлера в «Иерихоне». Он основывается на совершенно нелогичном вкусе европейцев, отдающих предпочтение говядине, баранине или свинине перед мясом крыс, мышей, кошек, собак или даже сочных юных особ.