Изменить размер шрифта - +
И секундой позже я нащупал искомое: деталька закатилась между ридикюлем и подножием седла и застряла там.

– Нашел! – провозгласил я, садясь и приподнимая стерженек так, чтобы Амелия тоже его увидела. – И вовсе он не сломан!

– Тогда почему же он вывалился?

Я присмотрелся внимательнее и обнаружил, что с обоих концов стерженька сделана винтовая нарезка, но крайние витки резьбы выделяются особым блеском – стержень просто вырвало из гнезда. Я обратил внимание Амелии на этот дефект, и она сказала:

– Теперь я вспоминаю, что сэр Уильям жаловался на мастеровых, выточивших какой‑то из никелевых стержней не по чертежу. Вы сумеете поставить его на место?

– Попытаюсь.

Понадобилось, наверное, минут пять, чтобы при столь обманчивом освещении отыскать втулки с нарезными гнездами для стерженька, и еще гораздо больше, чтобы привести рычаг в удобное положение и попробовать вставить стерженек в гнезда.

– Он слишком короток! – воскликнул я в отчаянии. – Что я ни делаю, он все равно слишком короток…

– Но он крепится именно здесь, больше негде!

В конце концов я догадался, что можно немного вывинтить втулки из рычага и до известной степени облегчить себе задачу. Когда мне удалось привести стержень в соприкосновение с обеими втулками, я с величайшим терпением стал ввертывать его в гнезда (к счастью, сэр Уильям сделал резьбу разносторонней, чтобы каждый оборот затягивал крепление в обеих втулках разом). И стерженек удержался, хоть и еле‑еле: мне при всем желании не удалось ввинтить его больше чем на полвитка.

Я устало выпрямился в седле, и руки Амелии вновь обвили меня. Машина времени все еще рыскала, но куда тише, чем до сих пор, а кружение ослепительного пятнышка света стало почти незаметным. В его резком сиянии мы боялись пошевелиться; с трудом верилось, что нам действительно удалось избавиться от невыносимой качки. Прямо передо мной вращалось во всю прыть маховое колесо, однако регулярная смена дня и ночи почему‑то прекратилась.

– Вот теперь мы, по‑моему, в безопасности, – заявил я, впрочем, без особой уверенности.

– Мы, должно быть, скоро остановимся. Когда машина застопорит, ни один из нас не вправе двинуться с места. Три минуты – и машина ляжет на обратный курс.

– И доставит нас обратно в лабораторию? – осведомился я.

Амелия поколебалась, прежде чем ответить, но все же произнесла:

– Да, разумеется.

Я понял, что она уверена в этом не больше меня. Ни с того ни с сего машина времени опять круто накренилась, и у нас обоих перехватило дыхание. Я заметил, что маховое колесо замерло… услышал, как вокруг свистит воздух… почувствовал, как нас внезапно обдало холодом. До меня дошло, что мы больше не защищены четвертым измерением, что мы падаем куда‑то, и я в полном отчаянии вновь схватился за рычаг…

– Эдуард!… – вскричала Амелия у меня над ухом. И это было последнее, что я услышал. Последовал страшный удар. Машина остановилась, и Амелию вместе со мной выбросило за борт, во тьму.

 

8

 

Я лежал в полной темноте, покрытый – мне казалось, с головы до ног – чем‑то кожистым и сырым. Попытался подняться, но ничего не добился, только без толку подергал ногами и руками и провалился в трясину еще глубже. Какая‑то пленка опустилась мне на лицо, и я отчаянно скинул ее, боясь задохнуться. И неожиданно закашлялся: мне не хватало воздуха, я всасывал его в легкие из последних сил. Как утопающий, я инстинктивно рванулся вверх, опасаясь, что иначе умру от удушья. Не попадалось ничего, за что можно было бы ухватиться, одна лишь мягкая, скользкая, влажная масса. Словно меня кинули головой вниз в огромную банку с водорослями.

Я падал, я понимал, что падаю, – и больше не сопротивлялся.

Быстрый переход