Я пытаюсь языком смочить немного губы, и язык тут же окутывается морозным ветром. В воздухе присутствуют острые ледяные капли, и Джерон пытается загородить мое лицо своими руками, чтобы как-то защитить меня. Мы падаем со скоростью ста миль в час с тринадцати тысяч футов. Я испытываю неповторимое чувство мчась через холодный, прозрачный воздух с такой уникальной высоты, мой желудок делает сальто. Скорость и ощущение опасности только это присутствует, все остальное просто испаряется из головы. Это необъяснимое и удивительное ощущение, и настолько отличное от всего, что я когда-либо испытывала. Никогда еще я не чувствовала, настолько открытыми все свои чувства, словно двигаешься по краю пропасти.

Свободное падение длится меньше минуты.

На пяти тысячах футов Джерон подает мне сигнал, и я кладу руки поперек груди и жду, когда он откроет парашют. Как только он дергает за стропы, нас тут же подбрасывает в вертикальное положение. В кино всегда кажется, как будто открывание парашюта выбрасывает человека вверх с большой силой, но на самом деле это не так. Парашют открывается медленно и из-за этого и снижается скорость падения, но медленно.

Мы скользим вниз под парашютом. Теперь, когда мы можем говорить и слышать друг друга, Джерон спрашивает:

— Ты в порядке?

— Безусловно, — отвечаю я, и меня переполняет странное чувство. Чувство огромной нежности к нему. Я точно не хочу называть это любовью, но это что-то типа покровительственного, слегка собственнического чувства, а может чувство благодарности за тот опыт, который мы только что разделили. Он даже разрешает мне править парашютом для приземления в определенный момент.

Он указывает ориентиры, и я слежу за его рукой в перчатке, хотя и нахожусь до сих пор в шоковом состоянии. Мое сердце бьется как сумасшедшее. Он сажает нас четыре, может, пять минут, скользя вниз на приземление. Слишком быстро.

Джерон напоминает мне поднять ноги вверх, я немедленно повинуюсь, чтобы не получить травму. У нас идеальная посадка.

— Вау... тачдаун, малыш, — вещаю я.

Джерон снимает с меня стропы, разворачивает вокруг и жестко целует, действительно жестко.

— За что? — спрашиваю я, когда он поднимает голову.

Напряженную секунду кажется, как будто он собирается сказать что-то важное. Затем качает головой и говорит:

— За то, что прыгнула со мной и была такой крутой.

Мое сердце гудит, как сумасшедшее. Я беру его лицо в ладони и целую страстно в ответ.

— За что? — спрашивает он.

Я хочу сказать ему какие странные эмоции я испытывала находясь рядом с ним в воздухе, но останавливаю себя.

— Благодарю за этот опыт. Это было супер потрясающе, — взволнованно говорю я. — Я никогда этого не забуду.

Он кивает.

Я возбужденно смеюсь.

— Мы можем это повторить?

Он тоже смеется в ответ.

— Может быть, но не сегодня.

— Господи! Это лучший наркотик в мире, — адреналин просто бушует у меня в крови, я полна радости. Наконец-то, я поняла лишь маленькую часть его. Ту часть, которая предпочитает опасность.

Мы едем к дому Ланы и Блэйка и Том, их шофер, везет нас всех в закрытый клуб под названием «Annabel».

Мы проходим фейсконтроль у швейцара и в результате попадаем в красный, покрытый лаком бар, наполненный произведениями искусства. Стены на самом деле выглядят удручающее, в старом дизайне — полированная латунь и темные дубовые панели, потолки низкие и с мавританской росписью. Освещение настолько тусклое, что создается ощущение будто находишься в гробнице или пещере. Посетители исключительно обитатели британской аристократии в костюмах и непонятные явно нездешние мужчины, в сопровождении высоких, потрясающе красивых восточно-европейских женщин, младших их наполовину, и конечно супербогатых избалованных детей с мужчинами из Ближнего Востока, обладающих нефтяными скважинами.