В Лос-Анджелес он прилетал на несколько дней, сваливаясь как снег на голову. Мартину приходилось изобретать предлоги для устройства маленьких каникул своей подопечной. Увы, это удавалось далеко не часто. График съемок соблюдался с неумолимой четкостью, нарушители платили колоссальные неустойки. Даже опоздания на съемочную площадку, оговоренные в специальных пунктах контракта, имели самые серьезные последствия.

Пару раз Моне удавалось вырваться на чемпионаты «Формулы-1» в Аргентину и Бразилию, чтобы обнять своего мужа на второй ступеньке пьедестала.

– Кажется, эта роль прилипла ко мне намертво, – кривился Берт, в то время как его засыпали цветами и ослепляли вспышками блицев. Ему было необходимо стать первым.

… Когда фильмы, в которых играла небольшие роли Мона Барроу, вышли на экраны, их, казалось, никто не заметил. А в один прекрасный день Мона прочла статью того самого критика, что вознес ее дебют в «Молчании». Анализируя состояние американского кинематографа, критик с презрением говорил о трясине пошлости, засасывающей даже тех, кто вдыхал воздух большого искусства. В качестве примера загубленного дарования в статье упоминалась Мона Барроу – «начисто лишившаяся своей своеобразной индивидуальности».

– Я читал статью, детка. Пошли ты его… Напыщенный маразматик. – Кричал Берт по телефону из Будапешта, где проходил «Гран-при Венгрии». – Ты лучше всех. Ты – редкость. Да они должны на тебя Богу молиться… Мона, Мона! Ты слышишь? Я люблю тебя! Все будет хорошо… Обязательно будет…

Мона еще держала трубку, укающую короткими гудками, а в ее груди нарастал знакомый противный холодок, предупреждающий о приближении ужасающего, мерзкого голода, утолить который может только наркотик. Запершись в спальне, она сделала инъекцию и облегченно вздохнула – все! Погоня за звездной славой окончена…

Через три месяца, кое-как отработав контракты, Мона покинула Лос-Анджелес, простившись со своим домом и верным Мартином.

– Наконец ты станешь моей женой. Нам пора завести бэби и подумать о собственном гнездышке. – Сказал Берт, обняв жену в аэропорте Буэнос-Айреса, где готовился очередной чемпионат.

Гнездышка они не завели. Став боевой подругой пилота Уэлси, неумолимо прокладывающего путь к лидерству, Мона следовала за ним по всему земному шару. Все чаще в обществе фанатов-гонщиков, зацикленных на своем деле, она чувствовала себя лишней. Попытки вырваться из наркотической зависимости оканчивались неудачами, даже Берт оказался бессильным заполнить жизнь Моны.

К трехлетию их брак превратился в кошмар. Находясь в трансе, Мона пыталась вскрыть себе вены, обвиняя во всех своих неудачах Берта.

– Это ты изломал мою жизнь. Ты, как вампир, питался моей кровью, чтобы прорваться в герои. Ты – безумный робот, Берт, а я – кусок истерзанного мяса! – Вопила Мона, отбиваясь от уводящих ее санитаров.

Мона попала в клинику, где провела несколько месяцев, отвыкая от своей пагубной привычки. Забрав ее оттуда, Берт привез супругу в маленькую квартирку в Женеве, которую арендовал в течение нескольких лет, и выложил перед ней кругленькую сумму.

– Мне бы хотелось, чтобы наше гнездышко находилось на берегу озера. Вокруг – сосны, а среди них – сиреневый туман цветущего вереска. Сосновый воздух очень полезен для детей. Дети любят кататься на велосипедах в тенистых аллеях и кормить с ладони белочек… – Он говорил, говорил, настороженно присматриваясь к жене, выглядевшей так безрадостно и тускло, как опустевший дом с темными окнами.

Она подняла на него спокойные глаза и покорно придвинула к себе банковскую карточку с премиальным вкладом Берта.