|
Призраки, как дым, поднимались над Украиной. То и дело он чувствовал, что вот, кто-то у него за спиной, но не оглядывался. Потом, как желтый цветок распускается, встала луна и озарила пустую степь, всю, до темной дали. И засияла даль. Долгая будет ночь, думал мастер. Они галопом пробежали деревню, церковь с высоким шпилем, желтую от луны, низкие соломенные хаты, ни огонька нигде. Он чуял дым костра, но костра нигде не видел. Яков подумал было, не спешиться ли, постучаться в чужую дверь, попроситься на ночлег. Но он чувствовал, что, стоит ему спешиться, больше ему на этой лошади не сидеть. И вдруг еще отберут у него последние рублики. Так что он никуда не слез, и кое-как они продвигались Небо густо усеяли звезды, холодный ветер дул в лицо. Вдруг мастер на минутку заснул и проснулся в холодном поту. Он решил, что пропал невозвратно, но вот, к его изумлению, вдалеке поднялась просторная гора, сияющая в тусклом лунном свете, и по ней рассыпаны горстки огней, а внизу по широкой темной воде скользило отражение выплывающей из-за тучки луны. Кляча встала как вкопанная, и еще бесконечный час ушел у них на последние полверсты до реки.
3 Был промозглый холод, но ветер возле Днепра улегся. Парома не было, лодочник сказал: «Закрыто. Поздно. Кончили». Он махал руками, будто говорит с иностранцем, хотя Яков обратился к нему по-русски. Паром уже не ходил, и от этого мастеру еще больше захотелось перебраться на тот берег. Нанять койку на постоялом дворе, встать пораньше, пойти искать работу. — Рупь давай — переправлю, — сказал лодочник. — Дорого, — сказал Яков, хоть устал до смерти. — А в какую сторону мост? — Верст шесть, а то восемь будет. Путь не близкий. — Рубль, — простонал мастер. — У кого же такие деньги? — Дело хозяйское. Грести через реку неспокойную, да в полной тьме, — тоже не такое-то удовольствие. Глядишь, оба с тобой потонем. — А что мне с лошадью делать? — спросил мастер скорей сам у себя. — А это уж не моя забота. — Лодочник, могучий, с косматой поседелой бородой, смачно высморкался на землю, освободив сперва одну ноздрю, потом другую. Правый глаз у него был в кровавых прожилках. — Слышь, друг, и чего ты без толку маешься? Ну скажем, я бы переволок ее, хоть я не могу, так она ж у тебя сразу и сдохнет. Долго смотреть но надо, видно — доходит она. Смотри-ка, дрожит. Дышит, как бык недорезанный. — Я думал, продам ее в Киеве. — Какой дурак у тебя купит этот мешок костей? — Я думал, может, живодер, мало ли кто — шкуру хотя бы. — Нет. И драч не возьмет. Лошадь твоя так и так, почитай, дохлая, — сказал лодочник. — Но если ума у тебя хватит, можешь рупь свой сберечь. Беру ее у тебя за переправу. Мне хлопоты одни, может, и выручу за этот скелет если только полтинник, да ладно уж, так и быть, вижу я, ты не здешний. Мне с ней была одна морока, подумал мастер. Он шагнул в лодку со своим инструментом в мешке, связкой книг и другими свертками. Лодочник отвязал лодку, окунул в воду оба весла, и они отчалили. Кляча, привязанная к забору, смотрела на них с берега в лунном свете. На старого еврея она похожа, подумал мастер. Лошадь заржала и, убедившись, что это без толку, громко выпустила газы. — Не пойму что-то, говор-то у тебя какой? — сказал лодочник, налегая на весла. — Русский, а вот из какой губернии? — Я жил в Латвии, еще кое-где, — бормотнул мастер. — Сперва я подумал было, ты поляк паршивый. Пан хоцет, пани хоцет. — Лодочник засмеялся. Потом фыркнул. — Или, может, еврей, мать их ети. |
