— Он тебя бросил? — Я не сумела скрыть своей радости. Все-таки мне было жаль неведомого мистера Брэйтуэйта — рогоносца с тремя детьми.

— Оставил, — чопорно подчеркнула она. — Он не считает возможным продолжать отношения, которые не являются секретом для публики. Я умоляла его успокоиться и все обсудить. Но он вышел из моего дома, не желая ничего слушать. Я надеялась найти его здесь, но... Похоже, что он просто скрывается от меня. Не пришел даже на свой собственный прием. Совершенно очевидно, что дети не справляются без него, безумно жалкое зрелище!

— А тебя Масанобу пригласил на этот прием?

Лиля метнула на меня оскорбленный взгляд:

— Разумеется, я получила приглашение. Еще вчера. Я просто забыла сказать об этом Масанобу, когда он пришел ко мне... У нас и так было мало времени. Ты понимаешь, о чем я?

— Пытаюсь. Если тебя это утешит, то могу тебя уверить: Масанобу Каяма понятия не имел об этом приеме. И сейчас не имеет, — продолжала я, на ходу понимая, что так все и было на самом деле. — Бедняги Нацуми и Такео узнали о нем пару часов назад, когда появились первые гости. Телефонную службу подрядили отвечать на звонки, чтобы никто из Каяма не узнал ничего раньше времени. Кстати, именно поэтому здесь нет госпожи Коды.

— Но... Тогда... Кто же тогда разослал приглашения? — Глаза Лили смешно округлились.

— Думаю, это сделал некто желающий опозорить дом Каяма в глазах друзей и знакомых.

— Или некто желающий сохранить их доброе имя, — неожиданно сказала Лиля. — Подумай сама: если бы приглашения не разослали, праздник созерцания вишен вообще не состоялся бы. Сто сорок пять лет Каяма приглашали друзей на этот вечер, а в этом году забыли. Выходит, традиция умерла? Тогда умерли и Каяма, потому что для них традиция — это жизнь.

Я все еще размышляла над версией Лили, надо сказать, не лишенной смысла. Сама она покинула меня и легко сбежала по ступенькам, услышав оклик своей подруги Надин, стоявшей у подножия лестницы.

Традиция — это жизнь? При слове «традиция» мне теперь всегда будет мерещиться исписанный замысловатыми иероглифами свиток из рисовой бумаги, висящий в спальне наследника Каяма. Я поймала себя на том, что смотрю на него, не отрываясь. Я знала, что мне следует пойти вниз и поискать Такео, чтобы расспросить его поподробнее. Возможно, он припомнил бы кого-нибудь из студентов или знакомых, кто был особенно озабочен сохранением традиций и соблюдением канонических правил.

Но прежде чем уйти, я хотела сделать копию с бокусэки, принадлежащего кисти Рейко Каямы. Даже будь у меня флакон хорошей туши, это заняло бы слишком много времени, так что я просто достала фотокамеру тети Норие из лилового вечернего кошелечка. Хорошо, что я догадалась привязать его к поясу, а то давно бы где-нибудь оставила. Приблизившись к свитку, я вгляделась в искусно выписанные символы. Само собой, они были похожи на те, что подсунули мне под дверь, но какое-то неуловимое различие мучило меня. Я нажала кнопку — вспышка полыхнула, — и в этот момент я поняла, в чем тут дело. Четыре иероглифа кандзи — весна, ветер, красота и женщина — вот что отличало свиток, висящий в спальне Такео, от анонимного хайку на листке простой бумаги.

Пробежав текст глазами в первый раз, я этого не заметила, потому что за последнее время стала лучше понимать кандзи. Тот, кто подсунул мне письмо, был уверен, что я смогу разобрать его только на хирагана, и никак иначе. Значит, это не Такео.