— Поначалу с девочками было не очень-то. Первый раз тебя привезли в Японию годовалым младенцем, и госпожа Симура наотрез отказалась видеться с твоими папой и мамой. Она заявила, что устала и никого не принимает. Твои родители страшно расстроились. Им пришлось остановиться у нас, и так было каждый раз, пока тебе не исполнилось три года.

— За что она нас так ненавидела? — Щеки у меня горели, как если бы мне надавали пощечин.

— Твой отец женился на женщине другой расы. Его просто вычеркнули. Он перестал быть равноправным членом семьи. Бабушка не хотела видеть ребенка смешанной крови, то есть выродка... извини, Рей, девочка. Я не хотела тебя обидеть. Но это правда о твоей бабушке.

Я спрятала лицо от тетиного озабоченного взгляда. Мне было здорово не по себе.

Не могу сказать, что я испытывала к бабушке родственную любовь, но раньше мне казалось, что она просто слишком старая и сухая, в отличие от тетушки Норие, например, которая возилась со мной, пытаясь сделать из меня хорошего японского ребенка, с самых первых лет моей жизни.

— Как же все-таки вышло, что родителей стали принимать в бабушкином доме? — спросила я.

— Я отправила ей твою фотографию в кимоно, когда тебе исполнилось три года, — улыбнулась тетя. — Кимоно было точной копией того, что она сама надевала в детстве, а ты была копия ее самой. Сердце ее смягчилось, она написала твоим папе и маме, что они могут навестить ее, когда приедут в Японию в следующий раз.

— То есть ее тронуло то, как я выглядела. И только.

— Она была сильной женщиной, — сказала Норие. — Но попробуй встать на ее место. После войны они с мужем потеряли все. Их привычный мир рухнул, и единственное, что осталось — старинное честное имя. И что же — оба их сына совершили позорный мезальянс!

— Разве можно сказать такое о вас, — возмутилась я, сознавая, что этот, поначалу незначительный, разговор не пройдет для меня бесследно. Горечь, проникшая сегодня в мои скудные воспоминания о покойной бабушке, давным-давно скончавшейся от удара, останется там навсегда.

И с этим уже ничего не поделаешь.

10

— Вот и лейтенант Хата! — сказала тетя Норие, когда зазвенел звонок. — Сядь прямо, Рей. Сложи руки на коленях и поставь обе ступни на пол.

Сидеть с ногами в кресле, подтянув колени к подбородку, мне было гораздо удобнее — так меньше болел живот, — однако мне пришлось принять позу хорошей девочки. Лейтенант вошел в комнату, бормоча приличествующие случаю извинения, оглянулся вокруг и заулыбался, увидев тетю Норие.

— Вы приводили дом в порядок, а я помешал. Простите меня.

— Ах нет, я только вытерла пыль. Моя племянница не слишком-то жалует это занятие. Не выпьете ли чаю?

— Нет, пожалуй. Хотя, впрочем... Прошу вас, не беспокойтесь из-за меня!

— Чай уже готов, и я настаиваю на том, чтобы вы его отведали.

Исполнив этот ритуальный танец вежливости, тетя и лейтенант приступили к чаепитию. Предстоял еще непременный разговор о погоде, и лейтенант

Хата его начал:

— Вы нынче долго спали и, должно быть, не знаете, что всю ночь лил дождь. — Он откинул со лба влажные волосы.

— Дождь? Теперь, наверное, облетят вишневые деревья. Не успели лепестки раскрыться, как на них напустились дождь и ветер... — красиво расстроилась тетя Норие.

— Как ни странно это звучит, но дождь помог нам в нашем расследовании. — Хата наконец-то перешел к основной теме. — Наши ребята из патологоанатомической лаборатории отправились было на вечеринку в честь цветения вишен, но из-за дождя все отменилось. Так что, когда понадобились эксперты, они оказались под рукой и быстро сделали все анализы.

— Но вы ведь не знаете, что я ела в пятницу и субботу, — перебила я лейтенанта, — значит, придется еще кое-что проделать.