Небольшие пейзажи, развешанные на стенах цвета киновари, были подсвечены яркими крохотными светильниками, в одной из картинок я узнала работу Яёи Кусамы, потом, кажется, мелькнул полосатый Марк Ротко.

— Неужели это?.. — Я остановилась как вкопанная.

— Да, это Ротко, — высокомерно произнес Такео. — Удивительно, что вы его не стащили.

— Что-что? — Я оторвалась от созерцания картины.

— Не придуривайтесь. Для простой ученицы вы слишком хорошо знаете все ходы и выходы.

— Мне просто рассказала одна из здешних студенток. Ее сюда приглашали на обед.

— Лиля Брэйтуэйт, — произнес он безразличным голосом, открывая почти незаметную дверь.

Я вошла вслед за ним. Страшно мне не было. Что могло со мной случиться? Госпожа Кода, мисс Окада и швейцар знали, что я в офисе Такео, если этот уютный кавардак мог сойти за чей-нибудь офис. На стенах висели фотографии полевых трав и цветов, на столе стоял компьютер, вокруг стола — пара клубных кресел, обтянутых старинным коричневым хлопком. Эта комната была вызовом лаконичной минималистской концепции Каяма Каикан.

Такео убрал с одного из кресел стопку журналов «Нэшнл джиогрэфик» и подал мне знак садиться. Я села, нет, скорее, провалилась внутрь старого, продавленного кресла, пружины которого сломались, наверное, году в семидесятом.

— У нас есть кое-что общее, — сказала я из глубины кресла. — Я тоже покупаю старую мебель. Скажите, на какой из воскресных распродаж вы это приобрели?

— Эти кресла не с барахолки! — Голос Такео повысился на целую октаву. — Это семейная мебель из дома, где все мы раньше жили. Кресла стояли в комнате моей матери.

Тут мне стало здорово не по себе. Кажется, моя американская бесцеремонность снова меня подвела.

— Так или иначе, вы здесь не затем, чтобы оценивать мебель. Мне хотелось бы услышать подробности об этой истории с вещью, обнаруженной в вашем рюкзаке.

— С которой из них?

— Керамика в стиле арт-модерн, изготовленная в тридцатых годах специально для нашей школы.

Таких сюибанов всего тысяча штук. Найти их довольно нелегко.

— Да, госпожа Кода мне говорила. — Этот факт, между прочим, мог порадовать и господина Исиду.

— Двести различных видов дизайна. — Такео перекинул свои длинные ноги через ручку кресла, устраиваясь поудобнее. — Пять экземпляров каждого вида. Некоторые были подарены учителям школы. Некоторые разбились или просто пропали.

Я уставилась на его подошвы, перепачканные красноватой землей. Ботинки такого фасона давно вышли из моды в Штатах, но в Японии до сих пор считались стильными.

— Потом началась война, — продолжал он, покачивая ногой. — Правительство завладело кое-какой нашей собственностью. Металлические сосуды для икебаны переплавили и отлили из них пули. Керамика, особенно та, что без золотых листьев и искусных виньеток, никому не понадобилась. Таким образом, наш арт-модерн пережил войну. Правда, в сороковые годы интерес к икебане угас, и продолжать производство не имело смысла. Мода сменилась, но не это стало причиной упадка. У людей не было денег, чтобы покупать керамику, вот и все.

— Разве что у жен американских офицеров, изучавших икебану.

— Нет. В сороковые годы все увлечения образца тридцатых представлялись таким же допотопным старьем, как нам теперь, скажем, пластик и нейлон семидесятых. Что касается американок, то они, как говорил мой отец, хватались за антикварное барахло, стремясь вывезти старый Ниппон в своих кожаных баулах за океан. Как, впрочем, поступаете и вы.

Насчет семидесятых я могла бы с ним поспорить, но не теперь.

— Я ничего никуда не вывожу! То, чем я занимаюсь, только поднимает цену на японское декоративное искусство.