— Не к добру это, — прошептал кто — то у меня за спиной. — Какие — то они больно вежливые. Будто жалеют. Обычно и бьют жестче, и поносят не стесняясь. А тут прям сама любезность.

Я покосился на нервного собеседника — им оказался пожилой уже мужчина. На мой взгляд, ни о какой любезности в обращении жандармов и речи не было. Да и непонятно, откуда собеседник мог набраться такого опыта? Мне как — то не доводилось раньше попадать в похожие ситуации. Я еще раз взглянул на говорившего. Старик сидел, прижавшись спиной к стенке вагона, обхватив колени руками, и всем видом выражал обреченность и безразличие к своей судьбе.

— Думаете, в лагерях будет совсем паршиво? — спросил я только чтобы поддержать разговор.

— А ты сам — то как думаешь? Только сомневаюсь я, что везут нас в какой — то лагерь. Убивать будут, — последнее он сказал совсем уже тихо, глядя мне в глаза. Правильно опасается. Услышит кто — может и донести жандармам. Те живо пропишут паникеру горячих, чтобы не баламутил народ.

— Почему? — так же тихо удивился я. — Глупо же разбрасываться рабочей силой. Не выгодно нас всех стрелять. — Говорил, и сам не верил своим словам. Всегда удивлялся, когда в родном мире читал воспоминания узников концлагерей. Почему они покорно шли на убой? Только единицы пытались сопротивляться, а ведь если бы навалились толпой, могли хотя бы палачей своих с собой утащить. И теперь вот понял — все происходит слишком постепенно. Нас уже давно уничтожают — медленно, но методично. И все время остается небольшая надежда — обойдется. Может, другие умрут, но не я.

— О какой работе ты говоришь? — хмыкнул старик. — За несколько лет, что мы сидели на окраине города, работу найти становилось все сложнее и сложнее. И это притом, что район и так почти обезлюдел. Сколько в твоем доме было, когда нас сюда свезли, и сколько сейчас?

Я промолчал. Риторический вопрос ответа не требует. За то время, что мы переселились на улицу Красильщиков, более половины наших соседей исчезли. Кто — то, не выдержав голода и скотского отношения отправился к чистым, сдался. Предпочли отказаться от своих богов. Но большинство просто вымерло.

— Почему нас сразу не казнили тогда? Зачем время тянуть?

Старик тихонько рассмеялся:

— Да затем, чтобы бунта не было. Если бы они взялись вешать и рубить головы тогда — был бы бунт. А сейчас и бунтовать некому. Даже те, кто остались, уже не станут. Привыкли быть овцами. И еще ждали, когда боги ослабнут, а то ведь и вступиться могли.

Я слушал старика, и понимал, что он прав. Его слова гармонично накладывались на мои мысли, усиливались беспокойством за оставшихся неизвестно где родителях.

— Так что — то же надо делать! — не выдержал я, чуть повысив тон. Тут же заозирался — как бы не услышал кто. Сдадут.

Старик усмехнулся, глядя на мои телодвижения. Действительно, я сам ответил на свой вопрос. Что можно сделать, если каждый пятый по слухам стучит жандармам. За крохотную поблажку, за пайку хлеба. А что? Это ведь не богов предавать!

От паровоза, приглушенный расстоянием, раздался свисток, вагон дернулся, стукнули блины сцепки.