– Колокольникова?

– А ты не знал? Тот же самый почерк. Поэтому прокуратура, собственно, и взялась – слишком много трупов уже... Получается преступление большого общественного резонанса. – Бородин вздохнул. – Да и Мурзик еще.

– Что Мурзик?

– Нашелся... С ободранной спиной. Вытащили из морга, обработали и бросили неподалеку. Пятая жертва.

– То есть я был прав, – сказал Кирилл, не чувствуя от этого факта прилива радости.

– Держи. – Бородин протянул ему телефонную трубку. – Я тебе помогу навести порядок в голове. Не хочешь ехать на рыбалку, так можно проще – звонишь в прокуратуру, выкладываешь им все свои мысли и с чистой совестью идешь домой. Держи-держи, сейчас я даже номер наберу... Спроси Лопушкова...

– Кого? Лопушкова?

– Ну фамилия у него такая, ну что поделаешь.

– Я лучше расскажу Львову. А Львов расскажет в прокуратуре. У него лучше получится.

Бородин вздохнул, но больше ничего не стал говорить оперуполномоченному Иванову. Право на ошибку – одно из основных прав человека, наряду с правом на труд, отдых и доступ к независимым средствам информации. И оно не требует никаких гарантий в законах, потому что люди и так используют это право чаще всех остальных. Вид человека, совершающего ошибку, уже давно не вызывал у Бородина специальных эмоций. Насмотрелся в зеркале и привык.

Кирилл между тем толкнул дверь кабинета Львова, но та была закрыта. Он на всякий случай грохнул пару раз кулаком, но реакции не последовало. Тогда Кирилл вытащил из-за пазухи многократно сложенные листы распечаток из художественного колледжа и просунул их под дверь. Авось пригодится Львову, когда тот появится...

Примерно через час Кирилл закончил все свои дела и вышел из здания ОВД. Ему на миг показалось, что Бородин прав и у него, Кирилла, действительно уехала крыша, уехала в дальние края, окончательно и бесповоротно. Кирилл помнил, что на календаре в кабинете Бородина значилось тридцатое апреля. Стало быть, завтра намечалось Первое мая, день весны и чего-то там еще. На улице мела метель.

Кирилл спустился с крыльца, огляделся и увидел посреди свихнувшейся погодной стихии и обезумевшего мира единственную точку спокойствия и порядка. Ее звали Лика, и она стояла в том же самом месте, где Кирилл оставил ее, прежде чем войти в здание. Впрочем, метели тогда не наблюдалось.

– Я, кажется, не по сезону оделась, – пробормотала она, глядя на свои ноги в тонких колготках. – Где мои валенки? Где моя шуба?

– Мир сошел с ума, – поделился с ней Кирилл созревшей мыслью.

– Не надо обобщать, – сказала Лика, переминаясь с ноги на ногу. – Это ты спятил, бросив меня здесь.

– Я кое-что узнал...

– Ты точно спятил, если собираешься мне что-то здесь рассказывать!

Они добежали до универмага, где Ликино внимание сразу же привлек рекламный щит с обещаниями горячих напитков и выпечки в кафе на четвертом этаже. Пока эскалатор вез их наверх, Лика понемногу приходила в себя.

– Так что ты там выведал? Только сначала о хорошем... О плохом будешь говорить после того, как я выпью что-нибудь горячее.

– Хорошее? – Кирилл задумался. – Ну вот, например... Я поспрашивал ребят, и они сказали, что действительно есть такой деятель по кличке Шнурок, бандит не бандит, но крутится в этих слоях... Рассказали мне, где его можно найти.

– Это все хорошие новости?

– Пожалуй, что да. Есть новость нейтральная...

– Это как?

– Ну ты же знаешь, что Мурзика убили. То есть ты уже не расстроишься....

– Если бы даже не знала – не расстроилась бы, – фыркнула Лика.