Он сделал шаг вперед, рискуя упасть вместе с трупом, голова, руки и ноги которого свисали и покачивались, мешая ступать. Ларин никогда прежде не носил трупы на руках, он ощущал полнейшую сюрреалистичность происходящего. Наблюдая себя со стороны (этому способствовала почти полная темнота вокруг), он подумал: «Дима, ты или свихнулся, или просто вчера перебрал в „Старой мельнице“ забористого ерша». Если тебя поймают с трупом на руках, следователь даже не будет выдумывать и приукрашивать, а просто напишет, как все случилось, и тебя упрячут лет на десять.

– Посвети немного, – прошептал он Скокову.

Тот чиркнул зажигалкой, прикрыв пламя рукой.

На полусогнутых ногах Ларин прошел к стене с дырой и положил труп в угол, здесь его увидеть было невозможно, даже если смотреть сбоку.

– Сумка! – шепнул Скоков, метнувшись к дивану. Он схватил сумку и опрометью кинулся назад. Звук легких шагов прошелестел внутри, но вряд ли был слышен снаружи. Когда он прижался к стене, дверь кто-то с силой дернул.

– Закрыта, – сказал мужской голос.

Ларин слышал, как бьется его сердце – прямо посреди пересохшего горла, и пытался понять, кто это мог быть. Если бомжи или наркоманы – не так страшно. Если полиция либо охрана комплекса – им конец.

В этот момент они услышали знакомый шипящий, потрескивающий звук.

Откуда-то издалека голос по рации произнес:

– Худой, лица не разберешь, он его спрятал за сумкой. Там всего одна камера была, на той стороне, и та старая, ни хрена не видно.

Виктор Бойко припарковал черный «гелендваген» возле высокого кирпичного забора загородного дома. Они жили в десяти километрах от Москвы по Рижскому шоссе в небольшом уютном и строго охраняемом поселке для особо важных руководящих персон Центрального банка.

На подъездной дорожке стоял новенький блестящий «лексус» Марго. Значит, она дома, – подумал Виктор. Потом он увидел царапину на водительской двери и нахмурился: вечно с ней что-то случается, дня не проходит, как попадает в различные переделки, решение которых отнимает у него уйму времени и нервов.

Но сегодня, направляясь к дому, он лишь вскользь глянул на царапину.

Марго сидела в баре, в ее руке застыл бокал джина с тоником. Розовый шелковый пеньюар подчеркивал сексуальную фигуру.

– Так рано? – удивилась Марго, вскинув брови. – Налить тебе?

Он хотел отругать ее за слишком раннюю выпивку, но потом передумал.

– Давай. Только виски. Неразбавленный.

– Как скажешь. Что-то случилось?

Виктор посмотрел в большое зеркало просторной прихожей. Толстый, лысый, зато… богатый, – подумал он. Такого она меня и любит.

Она его и правда любила. И не того, каким он был когда-то, – молодого, подающего надежды, возвышенного, романтичного юношу, а именно этого, в том самом виде, который отражало элитное зеркало фирмы «Капелетти».

Он закончил высшее командное училище, в эпоху перестройки торговал на рынке, потом позвали на государственную службу, сумел войти в колею, обеспечить семью, построить дом, посадить дерево, купить джип. С сыном, правда, не получалось. В центре семейного здоровья ему сообщили про бесплодие. Но он решил, что они ошиблись, а позднее и вовсе постарался забыть про поход в больницу.

Жене сказал, что с ним все в порядке, сунул ей поддельную справку, которую сам напечатал на работе, и решил, что пусть все остается как есть. Они будут пробовать так часто, как это возможно. Постепенно он уверился, что проблема не в нем, и, когда жена, обескураженная, спрашивала, в чем же дело, лишь разводил руками: «Мало стараемся, нужно больше».

И они старались как кролики, до седьмого пота, до дрожи в ногах, благо в отдельном доме их стоны могла слышать только овчарка по кличке Гресси, живущая в просторном вольере на улице.