Нервы Яны были натянуты до предела, все мышцы ее свело от напряжения, пока они с Торкелем ютились под валуном, пережидая извержение. “Нет, надо было удирать тогда, у Шона”, — решила Яна. Это была ее первая ошибка. Можно было уехать на кудряше или воспользоваться снегоходом, все равно — чем, только бы добраться до поселка. Второй раз она ошиблась, когда не придала значения опасности со стороны пострадавших геологов и допустила, что они отобрали у нее оружие. Если бы она хоть в этот раз лучше разыграла свои карты, то уже давно была бы в безопасности, в Килкуле — среди друзей, которые помогли бы ей найти Шона. Если хотя бы половина из того, что говорят о нем люди, правда, и если правда то, о чем она догадывается в отношении Шона, — он обязательно должен знать, что на самом деле сейчас происходит.

И тут случилось чудо. Грохот вулкана внезапно утих, порыв бокового ветра отнес в сторону дым и пепел, и стал накрапывать дождик.

Яна понадеялась, что, может, дождь пойдет сильнее и хоть немного прибьет к земле пепел, воздух станет чище, а раскаленная грязь чуть остынет, и можно будет как-нибудь выбраться из этого пекла.

Когда Яна отважилась наконец выглянуть из укрытия, ее взору открылась весьма удручающая картина. Перед нею раскинулась обожженная земля, камни были завалены толстым слоем пепла, она сама тоже была осыпана пеплом и покрыта корками запекшейся крови.

Яна посмотрела на Торкеля — он выглядел примерно так, как она и ожидала. Только... Яна поспешно ощупала свою голову — и с радостным облегчением обнаружила, что волос у нее осталось побольше, чем у Торкеля. У него с правой стороны обгорели все волосы, брови и ресницы. От рубашки остались только жалкие клочья. Его военные брюки, сделанные из якобы неизнашиваемой, “вечной” ткани, сейчас более всего походили на старые драные подштанники, особенно сзади. Правая рука Торкеля была вся обожжена в тех местах, куда попадали хлопья раскаленного пепла. Впрочем, Янина левая рука выглядела ничуть не лучше. Оба их рюкзака превратились в дырявые обгорелые тряпки и до сих пор дымились. Яна вынула из рюкзаков уцелевшие вещи и разложила на камнях, чтобы дождь погасил последние тлеющие искры. Тут Яна заметила полковника Джианкарло. Он лежал без сознания, наполовину погрузившись в жидкую грязь. Судя по всему, Джианкарло тоже пытался добраться до укрытия под валуном. Мутноглазого десантника нигде не было видно.

***

Вертолеты не могли лететь — пепел забивался в моторы, и они глохли. Снегоходы не могли никуда проехать — реки освободились ото льда, а снег превратился в жидкую кашу. Гусеничные вездеходы двигались слишком медленно, а машины с санными полозьями не могли ездить по размокшей земле. Реки вышли из берегов, и течение в них стало настолько бурным, что плыть по воде было явным безумием.

И только маленький караван кудрявых лошадок, каждая из которых помимо всадника везла еще и вьюки с грузом, медленно, но верно углублялся в пустынные, незаселенные просторы оконечности материка, к горной цепи, которая возвышалась над равниной далеко на северо-западе. С другой стороны равнину ограничивали обширные поля пакового льда, выходившие в открытое море.

На первом кудряше, которого звали Бору, ехала Шинид. На втором, самом крепком и мощном из всех, восседала Клодах, закутанная в пончо, такое широкое, что под его складками скрывались и конь, и всадница, а все вместе это выглядело как небольшая ходячая гора с четырьмя копытами. За ними ехала Банни, потом Диего Метаксос, которому не давала покоя тревога за отца, оставшегося на попечении Эйслинг. Паренек не знал, правильно ли он поступил, приняв приглашение участвовать в спасательной экспедиции, хотя и считал это большой честью. Диего уехал, а отец остался — он все так же сидел с отсутствующим видом и поглаживал кошку. Кошки Клодах все время вертелись вокруг больного, ни на секунду не оставляя его одного.