Оливер запустил пальцы в длинные кудрявые каштановые волосы на затылке:

— Там, где они сами захотят, конечно, — сказал он, щелкнув пальцами перед носом Лютиена, затем позвал Тасмана, чтобы тот наполнил пустой кувшин.

Юноша оставил спор, и его мысли опять вернулись к женщине и к рабству как таковому. В Бедвидрине не было рабов — по крайней мере, Лютиен ничего об этом не знал. Ко всем расам там относились мирно и дружелюбно — если не считать циклопов. А теперь, после указов, полученных из Карлайла, даже одноглазых нельзя было не пустить на остров. Правда, нельзя сказать, что циклопов с восторгом встречали в каждом доме, — известно, что даже владельцы постоялых дворов лгали, будто у них нет свободных комнат.

Но рабство? Лютиен считал это явление отвратительным. Одна мысль о том, что прекрасное создание, незаметно похитившее его сердце, находилось во власти жестокого купца, считалось чуть ли не его вещью, наполняла его такой горечью, которую невозможно было смыть никаким количеством эля.

После еще нескольких стаканов Лютиен все так же сидел у стойки, вслух разговаривая сам с собой о несправедливости и, к вящему неодобрению Оливера, о мщении.

Хафлинг сильно ткнул приятеля локтем. Молодой человек бросил возмущенный взгляд на друга, но, прежде чем он успел высказаться, Оливер жестом приказал ему молчать. Хафлинг указал на двух подозрительных типов, которые вели оживленный разговор за одним из соседних столов.

— Это Алая Тень, я говорю тебе! — заявил один из них. — Он вернулся, и герцог Моркней и его жуликоватые купцы очень скоро это почувствуют, можешь не сомневаться!

— Откуда ты это взял? — спросил второй вор, отмахиваясь от этой мысли. — Сколько может жить Алая Тень, по-твоему? Что ты на это скажешь, Тасман? Вот тут мой друг думает, что Алая Тень вернулась и бродит по Монфору!

— Они видели тени на стенах, говорят же тебе! — настаивал первый вор. — Один мой дружок-раб рассказал мне! И их ничем не смыть и не закрасить никакой краской!

— Слухи действительно ходят, — вмешался Тасман, вытирая прилавок перед двумя неряшливыми ворами. — Кстати, а что, если в них действительно имеется доля истины? Как по-твоему, это хорошая новость?

— Хорошая? — задумчиво пробормотал человек. — Ну что ж, я не стал бы, пожалуй, проливать горькие слезы, когда эти разжиревшие свиньи-купцы получат свое!

— Но разве ваша добыча не уменьшится, если Алая Тень крепко пощиплет купцов? — спросил Тасман. — А герцог Моркней наверняка усилит стражу на улицах верхнего города!

Вор посидел с минуту молча, обдумывая эти доводы.

— Все равно я рад! — объявил он наконец. — Я считаю, дело того стоит, если этим разжиревшим свиньям не поздоровится! — Он повернулся на табурете, чуть не свалившись на пол, и поднял свой стакан высоко в воздух. — За Алую Тень! — громко провозгласил он, и, к удивлению Лютиена, как минимум дюжина стаканов и кружек поднялись в воздух.

— Знаменитый был, видимо, вор, — пробормотал Оливер, вспомнив рассказ Бринда Амора.

— О чем они говорят? — спросил Лютиен, который к этому времени не мог похвастаться ясностью мыслей.

— Они говорят о тебе, глупый вор, — небрежно ответил Оливер, осушил свой стакан и спрыгнул с табуретки. — Пойдем, я должен доставить тебя в постель.

Лютиен сидел совершенно неподвижно, уставясь на двух воров, все еще не совсем понимая, о чем они, да и Оливер, толкуют.

Юноша думал о девушке-рабыне и тогда, и всю дорогу до дома, и долго после того, как Оливер уложил его на кровать.