— Ладно, пошли спать, — примирительно сказал я. Через несколько шагов вспомнил: — Слышь, а что это за либерсранум?

— Лебенсраум, — поправил меня Кир. — Да не знаю я. Один тип, с которым я… в общем жил у него полгода… он все время повторял это слово. Он делец был, деньги наваривал. Как конкурента сожрет, так сразу: лебенсраум, лебенсраум. Или обворует лоха какого-нибудь, без подштанников оставит, тоже про этот сраум заводит. Только его потом самого угрохали. Десять дырок в нем проделали. Вот и кончился его лебенсраум.

— Зачем ты у него жил? — удивился я.

— Жрать-то надо, — зло ответил Кир. — Он бабки давал, хоть и жмот был.

— Ты на него работал?

— Еще чего, — отбрыкнулся он.

— Тогда за что он тебе деньги давал, если жмот?

— А это тебя не касается, — отрезал Кир.

— У тебя нет родных?

— Сестра есть. Старшая. Лизка. Только дома у нас все равно нет.

— А где твоя сестра?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Я уже не помню, какая она. Мы потерялись.

— Жаль, — сказал я задумчиво.

— Чего жаль?

— Тебя жаль.

— Еще чего! — фыркнул Кир. — У меня лебенсраум что надо. За своим гляди.

Он прибавил ходу и хлопнул дверью гостиницы у меня перед носом.

На следующий день все занимались своими делами. Только в церкви утром опять были вместе, потом разбрелись. Я помогал монахам на огороде, дергал сорняки с грядок, подвязывал огуречные кусты. Неподалеку наш Монах, голый по пояс, тренировался с мечом, который все-таки протащил в монастырь — и братия не указывала ему на это нарушение правил. Мышцы у него под кожей ходили ходуном, кожа блестела от пота. Свист рассекаемого воздуха был слышен даже на огороде. Монахи, которые с маленькой буквы, особенно молодые, останавливались, проходя мимо, глядели, будто оценивали его искусство и степень совершенства. Потом явился заспанный Кир, долго смотрел на мельканье клинка, зевал. Делал вид, будто сам каждое утро делает зарядку с мечом и ничем его тут не удивишь.

Паша опять целый день пропадал в приюте, видимо, решил усыновить его целиком. Ярослав шерстил монастырскую библиотеку, но ничего особенного не нашел. Да это и трудно, он, наверное, перечел уже все книжки в мире. А когда стало нечего больше читать, сам сделался писателем, Папаша шатался по окрестностям, искал ракурсы для обеих своих фотокамер. Вернулся под вечер счастливый и громко уведомил всех, что если Бог — это красота, то он верит в Него, потому что свет Его в измордованной России до сих пор не погас. Есть еще красота в русских селеньях. А Леха ходил весь день потерянный и тосковал. Василиса, переодетая в юбку, пыталась выводить его из депрессии, но ее усилия на нем никак не отражались. Только неуемный Фашист вечером сумел завлечь его разговором.

Леха посмотрел на него мрачными тоскующими глазами и спросил:

— Ты зачем Фашист?

— А меня так по телевизору назвали, — радостно выложил Матвей. — Меня и еще пять тыщ народу. Мы на митинге выступали в поддержку русского народа и против оккупантов. Митинг по телевизору не показали, а фашистами назвали. Эти так называемые русские люди во власти демонстрируют отвратительное знание великого и могучего русского языка. Они даже смутно не представляют, чем отличается русский культурный национализм от бритоголового нацизма А ведь это совершенно противоположные вещи.

Из своего угла подал чревовещательский голос Февраль:

— Когда дело касается великой и могучей России, эти господа предпочитают говорить по-русски с лондонским и вашингтонским акцентом.

— Марсианским, — сказал Руслан с горским акцентом.

— Возьми любую энциклопедию, вышедшую за пятнадцать лет оккупации, — продолжал Фашист.