— Кто громче всех кричит «держи вора», тот сам и украл, — разъяснил Монах.

— Естественно, — отвлекся на него Матвей и снова повернулся к Лехе: — Ты вот русский? Русский. А ощущаешь себя русским или марсианином?

Леха ответил глазами, полными совершенно русской бескрайней тоски.

— Вот видишь. Ну а живешь ты в своей прекрасной русской стране по-русски или по-марсиански? — продолжал мучить Леху Фашист. — Можешь не отвечать. У нас сейчас каждый второй живет и думает по-марсиански: где бы чего и побольше урвать, украсть, выпендриться да попасть в рейтинг. Потому что если будут жить по-русски: работать Богу и Отечеству — марсиане обидятся, обзовут фашистами и перекроют все краны. Ну, то есть попытаются. На все-то краны у них сейчас уже ручонки коротки. А теперь, Леша, вопрос на засыпку: что нужно сделать с этими марсианскими либералиссимусами, которые учат нас, как нам жить и по какому пути шагать?

Леха смотрел вопросительно и ждал радикального ответа. Но Фашист был милосерден и не стал убивать марсиан.

— Правильно. Отправить обратно на ихний адский Марс, засиженный бесами, как мухами. Мы в ответе за нашу великую русскую культуру. Мы должны сохранить ее для потомков. Легионеры сатаны нам в этом не попутчики. Хорошие люди в гости приезжают гостить, а не хозяйничать, не кучи дерьма по углам раскладывать и добро грабить. Русская душа, конечно, широкая, она всех вместить может. Только не тех, кто в нее харкает.

— Так это, — Леха напрягся, перестав тосковать, в глазах появилась осмысленность, — война с ними… с марсианами?

— Во, — широко заулыбался Фашист, — дошло наконец.

— Лично я воюю против сволочи, — сообщил аполитичный Варяг, покручивая в руках ножик. — А сволочь везде одинаковая, хоть марсианская, хоть отечественного производства. Мне без разницы.

— Ты не прав, — погрозил пальцем Фашист. — За сволочь отечественного производства мы тоже в ответе.

— Перевоспитывать будешь уродов? — тонко улыбнулся Варяг.

— Буду, — пообещал Фашист. — По мере возможностей.

Я записал разговор на диктофон.

Хоронили Серегу утром. На отпевании в церкви стояли со свечками, священник кадил ладаном, и к небу уплывало троекратно-доверчивое «Господи, помилуй». Василиса тайом утирала глаза. Леха стоял собранный, сосредоточенный, пытался вникнуть. Гроб до монастырского кладбища несли по очереди.

Уходили от монастыря сразу после похорон. Несколько монахов вышли провожать. Возле ворот подворья стояла и смотрела нам вслед женщина в платке. Паша оглядывался на нее несколько раз.

— Ну и как ее зовут? — ухмыльнулся Варяг.

— Люба, — мечтательно вздохнул Паша. — Хорошая девушка.

— Вот я и гляжу, — встрял Монах, — чего это он дорогу в приют наладил, маслицем лыжи смазал. А он, оказывается, времени даром не терял, пока другие готовились к героическим сражениям за родину.

— А ты не завидуй, — сказал Руслан и ободрил Пашу: — Красивая девушка, мне нравится. Не слушай их, дураков.

Но Паша и так не слушал. Он витал в облаках.

Отряд пылил по проселочной дороге навстречу неизвестности. Неизвестность могла выскочить из-за каждого поворота, из любых зарослей, даже по небу прилететь. Как только монастырь скрылся вдали, отрядом овладело привычно-настороженное состояние. Я думал о том, что сказал мне старый священник. Много ли было героического в нашем походе?

Кир уже не плелся сзади, а шел рядом. Я заметил, что свой акулий зуб он спрятал под майку. Видимо, это следовало понимать как знак примирения.