Февраль молчал, опустив низко голову. И вдруг выпрямился, улыбнулся.

— А ты заметил — у мальчишки то же самое?

— У Кости? — удивился командир, и я тоже.

— Нет, у мальчонки-волчонка. Пашкиного беспризорника.

Командир задумался.

— Дитя войны, — тихо смеялся Февраль. — Он живет смертью и игрой со смертью. Для живых у него только презрение. Это страх. Ты сам сказал, помнишь?

— Да, — неохотно ответил командир. — Ты прав.

Я очень хотел, чтобы он сказал «нет». Ночью, после всего, я прямо, без околичностей, спросил Кира;

— Ты правда хочешь, чтоб тебя убили?

Он завозился в своем углу и ответил угрюмо:

— Только после тебя, придурок.

Наутро, проснувшись, я не обнаружил его в доме. Это было первое утро за все время похода, когда никто не требовал подниматься спозаранку. Даже в монастыре монахи будили меня в шесть часов и звали на утреню. Так что я с наслаждением провалялся еще около часа в обнимку с автоматом, с которым не расставался, не желая быть наказанным за разгильдяйство. К завтраку я, конечно, опоздал. Богослов с укором в глазах подвинул ко мне кастрюлю с холодной кашей и чуть теплый чай. Но не успел я доесть, как в кают-компанию ввалился Леха, крича, что Паша свихнулся. Мы с Богословом побежали за ним, смотреть на свихнувшегося Малыша Где-то на базе уже некоторое время раздавались выстрелы, но я не обращал на них внимания — думал, кто-то упражняется в стрельбе. Оказалось же — Паша расстреливает деревья на берегу озера. При этом он вращал глазами и улыбался, как скелет. Возле озера уже собралось несколько человек, они наперебой, лаской и уговорами, пытались утихомирить стрелка. Но Пашу вообще было трудно свернуть с его пути.

Общим согласием было решено, что Малыша сразила «белочка» — белая горячка. Его сосед по домику, Фашист, точно подтвердить не брался, но и не отрицал, что Паша мог ночью вести одинокий разговор с бутылкой-другой-третьей крепкого. Иными словами, совершил несанкционированный налет на склад базы. Сам Паша тоже подтвердить этого не мог, находясь в невменяемом состоянии. В перерыве между автоматными очередями он повернулся к нам и с глупой улыбкой виновато развел руками.

— Не могу попасть, скользкая она, тварь, — сообщил он и опять нажал на спусковой крючок.

— Кто скользкий, Пашка, какая тварь? — посыпались вопросы.

— Да русалка, — опять повернулся Паша. — А вы что, не видите ее? Да вон же она, зараза, на ветках сидит. — Новая очередь. — Ручкой машет, камбала зеленая. Еще смеется, хвостатая.

Позвали Горца.

— Русалка у него на ветвях сидит, — сообщили симптомы, — А может, и леший где-нибудь рядом бродит.

— Ясно, — сказал Руслан, теребя подбородок, и храбро подошел к Паше. — А ну дыхни.

Паша дыхнул так мощно, что у Руслана волосы встали дыбом.

— Не «белочка», — профессионально определил Горец, и тут его осенило: — Видел кто — собирал он грибы?

— А ведь точно, — радостно подхватил Фашист, — мог грибов нажраться. Тут как раз самое место для поганок. Мухоморчики опять же… — Матвей поскреб в голове. — Только как же это он, бедный?

— Ребята, — повернулся снова Паша, — ну сделайте что-нибудь. Чего она… сидит и лыбится. Я на нее уже всю обойму извел.

— Что сделать, Паша? Это же твой глюк, а не наш.

— Ну, хоть стукните меня по башке, — попросил Паша.