— Федька, прекрати стращать, не то в ухо дам, — пригрозил Варяг. — Долго звенеть будет.

Богослов сел в задумчивости, протянул руку за стаканом и локтем смахнул со стола коньячную бутылку. Звенело хоть и недолго, но эффектно. Коричневая лужа огненной жидкости растекалась по полу. Для насекомых, которые жили в щелях, это было, наверное, как извержение Везувия, внезапное и ужасное.

— Мой коньяк! — вскричал Варяг, поднимая ноги, чтобы не промочить.

Дружный хохот похоронил его возглас Богослов смущенно улыбался…

Когда я уходил спать, на крыльце сидел Февраль в очень чувствительном настроении и не очень трезвом уме.

— Истину им подавай, пожалуйста, — безадресно бормотал он. — Вечное русское… это… правдоискательство… Мы цивилизация правды! Запад нас никогда не поймет. Мы для них… ю-ро-дивые. Это запредельно для них. Они цивилизация денег. А мы Божьи люди. Если не считать разных вырожденцев, нерусь мутантную… Убогие мы, у Бо-га в кар-ма-не. Страну вот отгрохали дай боже, хоть убогие… Русские даже и пьют по-особому На Западе пьют зачем? Чтоб расслабиться от подсчитывания своих и чужих денег. А русские — чтоб ближнего возлюбить. По заповеди. Потому компании теплые. А в одиночку пить — грех смертный, ни-ни. Вот он выпил — и тепло ему, весь мир любит, последнее отдать готов. Нет, бывает, конечно, и табуретом по голове могут, и ножиком под ребро. Но это иск-лю-чительно! — побочный эффект. Изначально намерения самые чистые, искренние. Правдоискательские опять же. Потому как если мир вокруг становится теплым — он уже недалек от истины, а?

— Это ты про себя, что ли? — раздался Монахов голос за спиной.

— Как сказал русский поэт Тютчев, все во мне и я во всем, — не оборачиваясь, изрек Февраль…

Утром мы уходили с базы. Позже назначенного часа — нас задержал пленник. Ночью он умер. Сторожившие его по очереди Двоеславы рассказывали престранную историю, винясь и клянясь. После полуночи пленный в своем подвале в здании столовой разбушевался, колотил в люк, люто бился о стены. Голодом его никто не морил, спать не мешал, отхожее ведро в подвале было. Братья сочли бунт вздором и связали парня, чтобы не разбил себе голову в темноте, Тогда он принялся досаждать им воплями, из которых самым понятным был «аллах акбар». И так он им надоел этим акбаром, что они вставили ему кляп в рот. Младший виновато признался, что перед закляпыванием пленного пожелал ему подавиться своим акбаром. Наутро они нашли пленника уже посиневшим. Вытащили тряпку изо рта. Его задушил собственный запавший язык.

Труп вынесли на улицу. Командир, задумчиво потирая гладко выбритую щеку» произнес: — Мысль изреченная есть ложь, конечно. Только ведь думать надо, как наше слово отзовется.

На младшего Двоеслава, бледного и взъерошенного, было жалко смотреть. Он устрашился силы слова, явленной так очевидно, и не знал, куда ему теперь деваться.

Мертвеца в молчании закопали недалеко от озера.

До вечера в этот день ничего больше не случилось.

— Видишь, что делает эта гниль оккупантская? — с глухим возмущением ругался Матвей, шагая рядом со мной. — Сукины дети, ревнители гражданской культуры. Кто из нас бандит-террорист?! Кто разжигает религиозную вой, ну? Невежественных исламистов, которые и свой Коран-то не читали, приучают к мысли, что мусульманство в России равновелико коренному тысячелетнему православию. Это все равно что дать им в руки ядреную бомбу. И русских тем же самым провоцируют на ответный радикализм в духе «Тараса Бульбы»…

После сиреневого захода солнца отряд вошел в очередной городишко и временно обосновался в доме на снос. Тамошние бомжи, увидев нас, повыпрыгивали из окон и пустились наутек. Продуктов у нас было с гулькин нос, на ужин едва хватало.