Кухарка была пожилой костлявой женщиной, словно наспех сколоченной из узких планок. Напугать Шуму было нелегко, но сейчас она была перепугана. Гольм был огромен и угрюм, лыс, но с густой бородой, и, конечно, мог показаться очень страшным молоденькой девушке или даже пожилой разгневанной кухарке — ведь он уже не раз вдруг срывался. Но после войны здоровые и сильные мужчины были наперечет, и Гольм оказался лучшим, кого она смогла найти.

— Что случилось? — свирепо крикнула Гвин, хотя все и так было ясно.

Все заговорили разом. Она проскользнула мимо Гольма и Шумы к Ниад. Девочка прильнула к ней, дрожа и всхлипывая.

Гвин яростно посмотрела через ее плечо на Гольма. И, словно увидев его глазами Ниад, она внезапно осознала, какой он огромный и омерзительный. А он хмурился, ничего не понимая. Она ведь наняла его меньше месяца назад. Он ничего не знал о Проклятии, лежащем на Ниад, о том, что она меченая.

Мэй и Пауна обе знали и совсем побелели. Мальчишка Тоб не знал. Он стоял, разинув рот. Наверное, услышал из конюшни шум и прибежал посмотреть, в чем дело. Соображал Тоб еще более туго, чем Гольм.

— Да чмокнул ее, всего-то! — буркнул Гольм.

— Ухватил ее сзади! — закричала Шума. — Повернул, а она уронила тарелки.

— С тобой все в порядке? — шепнула она, обнимая Ниад еще крепче.

Девочка захлебывалась сухими рыданиями, полными ужаса, но все-таки кивнула:

— Вроде бы да.

Надо надеяться, что да — Гольм все еще стоит, живой и невредимый.

— Иди в конюшню и жди там, — сказала ему Гвин ледяным тоном. — Я пришлю Тоба с твоим жалованьем. Ты уволен.

Он проворчал — человек медвежьего сложения, рябой и дряблый:

— Ну, чмокнул ее! Чего тут такого?

«Олух, знал бы ты, сколько тут и какого!»

— Ты напугал ее, разбил мои тарелки. Убирайся! — Благодарение Судьбам за черепки на полу! — Убирайся! Сейчас же!

Гольм, казалось, подыскивал слова, чтобы оспорить такую непостижимую несправедливость. Гвин почувствовала, как Ниад вся напряглась, и ее снова пронзил страх.

— Вон! — взвизгнула она.

Он зашаркал к двери, Тоб посторонился, пропуская его.

День оказался полон неожиданностей. На протяжении трех минут она выгнала Ногана через парадную дверь, а Гольма через заднюю.

— Пойдем! — Она повела Ниад к другой двери и прикрикнула на Мэй с Пауной, чтобы не стояли без дела. Шума пожала плечами, и черепки загремели под ее метлой.

Гвин втолкнула Ниад в контору и усадила ее.

— Все хорошо! — сказала она, пытаясь успокоить девочку.

— Откуда нам знать? — всхлипнула Ниад.

— Не тревожься! Очень хорошо, что мы от него избавились. Я искала случая выгнать его. Мне жаль, что ты испугалась («И мне жаль, что я тоже испугалась»).

Она налила стопочку спиртного и велела девочке выпить. Подумала, не налить ли себе, но поторопилась достать несколько медяков из своего денежного сундучка и вернулась на кухню. Отправив Тоба с медяками в конюшню, успокоив Шуму и убедившись, что обед не пострадал из-за этого происшествия, она вернулась посмотреть, как себя чувствует Ниад. От спиртного щеки у нее чуть порозовели. Гвин, успокоившись, закрыла дверь, села за свой стол и сделала вид, будто проверяет счета.

Сколько еще сможет она укрывать девочку? Сколько еще есть времени до того, как Мэй, Пауна или еще кто-то случайно не проговорится?

Беда отчасти заключалась в том, что Ниад была на редкость хорошенькой. Ей недоставало только уверенности в себе, сознания своего очарования, чтобы стать настоящей красавицей.