Гвин кое-как высвободилась, бормоча положенные ответы. Она не выносила сочувствия. Ее горе принадлежало только ей, и она не могла делиться им с другими, пусть даже такими искренними и добросердечными, как Элим Пананк.

Следом за Элим шел, припадая на хромую ногу, кривобокий калека. Гвин знала и его, хотя и не так хорошо, как Элим. В отличие от остальных он был безбород, мал ростом для Тарна и обладал носом такой длины, какие она видела только в стойлах. Он вызывал у нее неприязнь, хотя Кэрп утверждал, что под его неприятной внешностью и манерой вести себя скрыты острый ум и хорошее сердце.

— И Возион-садж! Добро пожаловать! Сколько комнат... Какая-то беда?

Да, беда.

Эта охота увенчалась двумя тиграми.

На улице остальные Тарны отвязывали носилки, которые явно сами и соорудили из двух жердей и пары плащей, связав все веревкой. Гвин лишь с трудом узнала больного. Он был без сознания, лицо уродливо распухло, кожа в липком поту и вся багровая от жара. Даже в забытьи он дышал, как гонец. Такой недуг означал верную смерть.

Врачей, требовали Тарны, хирургов, но Гвин понимала, что никакое лечение не поможет. Да и они это знали. Их патриарх не увидит следующего рассвета, и глаза у них были полны ужаса.

«Люди вроде него — это дождь в пустыне», — как-то сказал Кэрп после очередного приезда этого Булриона Тарна.

— У меня нет привратника, — бессвязно пробормотала — Но, конечно, вы бы все равно понесли его сами. Павлинья комната... Вон там. Сюда!

Сильные руки сняли носилки с седел и понесли их следом за ней в дом.

Ниад?

Сила Ниад может убить его вместо того, чтобы исцелить — Ниад ведь не умеет ею пользоваться. И может ли даже ивилграт вернуть старика от врат смерти? А попытаться значило бы рискнуть, что ее выдадут. Ведь гостиница уже кишела Тарнами — их набралось до полутора десятков. Если попытка увенчается успехом, они все расскажут. Если же окажется неудачной, расскажут тем более. А дать приют меченому — очень серьезное преступление. Гвин взвешивала не простую услугу. Она могла навлечь на нее большую опасность — и даже еще более серьезную на Ниад.

Она проводила больного до Павлиньей комнаты, лучшей в гостинице — обширной и светлой. В середине стояла кровать с пуховой периной, и с нее можно было обозревать все великолепные фрески, которым комната была обязана своим названием. Оставив Элим и остальных женщин устраивать больного поудобнее, она вышла, чтобы заняться остальными комнатами, обедом и лошадьми. Шума впала в истерику — приготовить столько еды за такой короткий срок! Но Шума ничего так не любила, как искать выход из трудного положения.

«Посмею ли я упомянуть про Ниад?» Назад во двор... Тибал с удобством расположился на своем любимом сиденье. Он весело помахал ей. Видимо, события разворачивались к вящему его удовлетворению.

— Полион! Конюху понадобится помощь с лошадьми! — прикрикнул Возион.

Обращался он к долговязому подростку — только ноги, руки да выпачканная под носом физиономия... нет-нет, видимо, это считается усами. Он нахмурился и пробормотал что-то невнятное, но, предположительно, не возражение.

— Гвин-садж, — настоятельно сказал Возион. — Нам нужен лучший врач в городе. У нас есть золото. Мы заплатим, заплатим сколько нужно. — Его длинный нос задергался, как у собаки. — Отец очень дорог нам всем. Ты не пошлешь за ним кого-нибудь? Сейчас же?

Миг решения... Ивиль, подательница и здоровья, и болезней... Кто-нибудь из городских жрецов воззовет по ее просьбе к богу, попросит бога прислать Ивиль в ее ипостаси целительницы. Но зарданцы не признавали никаких богов, и Гвин подозревала, что в глубине души согласна с ними. Судьбы поражают или взыскивают милостью, как соблаговолят они, и никакой бог им не воспрепятствует.