Изменить размер шрифта - +
Представляешь, ее предки были в Габоне духовными детьми самого Монсеньора! То есть еще, когда он простым миссионером был.
Сердце упало куда то, свистнув на лету. Рядом с Эженом Оливье стояла Жанна, сияющая, судя по всему, весьма довольная жизнью, или собой, или всем разом.
— Привет, — Эжен Оливье с досадой ощутил, что заливается краской. Сколько раз за эти дни он воображал еще одну встречу с Жанной, а вот теперь не знает, куда себя деть. — Вот уж не думал, что тебя здесь встречу.
— Вот как? — удивилась девушка. — Весь честной народ собирается, а меня не будет? За что ж такое исключение?
— Да нет, я не в смысле, что исключение, просто забыл, что ты можешь тут быть, — провалиться сквозь землю не представлялось возможным, они ведь и без того были под землей. Идиот, ну какой же он идиот! Боялся открыть, что только этого и ждал, и брякнул, что ему, значит, вообще до нее дела нету. Так она и решит теперь, и забудет про него на фиг. Что его вообще дернуло обсуждать, ожидал он, не ожидал… Надо было лучше сразу небрежно заговорить о чем нибудь интересном, как ему и мечталось… Только куда, на фиг, провалились все эти сто раз перебранные интересные темы для разговора с девушкой?! В голове — шаром покати.
— Ты хоть знаешь, чего сейчас будет? — Она, по крайней мере, вроде бы не обиделась.
— Да, по моему, никто толком не знает. Даже Свазмиу, Бриссевиль и Ларошжаклен. — Эжен Оливье знал, что все три командующих Парижским отделением Маки должны быть где то здесь, на этой платформе, но видел покуда только Филиппа Андре Бриссевиля, даже и при дневном свете бескровно бледного из за больных легких. Сейчас, в подземелье, он выглядел в свои тридцать пять лет и зовсе пятидесятилетним. Эжен Оливье не наверное слышал давнюю историю, связанную с тем, что ваххабиты пытались обнаружить его присутствие в одном из многочисленных домовых тайников, пустив очень болезненный ядовитый газ. Вроде бы в тайнике нашлась бутылка минеральной воды, которую Бриссевиль понемножку выливал на платок, защищая рот и нос. Это помогло ему удержаться от криков боли и пересидеть охотившихся. Но калекой он остался навсегда и не мог прожить месяца без триамцинолона, который колол неимоверно большими дозами. Хуже всего было то, что добывать лекарства макисарам никогда не удавалось регулярно. Что творилось с Бриссевилем в периоды таких вынужденных перерывов, знала по настоящему скорее всего только его жена Мари.
Темноволосый и тонкий, он внимательно рассматривал что то на экранчике карманного компа, стоя шагах в тридцати от них.
— Ух ты, гляди! — Жанна ощутимо пихнула Эжена Оливье локотком. — Чего это Софи Севазмиу с каким то гадом треплется?
Следуя за взглядом девушки, Эжен Оливье поднял глаза. София Севазмиу сидела на самой верхней ступени лестницы, некогда выходившей в город. На несколько ступеней ниже перед ней стоял Ахмад ибн Салих, несомненно он, ошибиться было невозможно.
— И вообще зачем он здесь? — продолжала недоумевать Жанна. — Хотя не факт, конечно, что он выйдет отсюда в той же комплектации, что и заходил. Ведь гад же, погляди, я их морды влет вычисляю!
— Да это какой то непростой гад, с наворотом, — Эжен Оливье, тем не менее, не мог оторвать глаз от Софии, разговаривавшей с арабом. На ее губах играла улыбка, та, какую он ни с чем не мог спутать — дружеская, открытая, одобряющая улыбка. У нее может быть тысяча причин говорить с арабом, даже разрешить ему появиться здесь, на то она и Софи Севазмиу. Но у нее не может быть ни единой причины улыбаться ему как своему. И это не игра, бывают вещи, которые при всем желании невозможно сыграть. Когда она так вот улыбается, на самом деле одними только уголками губ, в её глазах играют огоньки маленьких свечей. Да что же, черт побери, происходит?! София между тем выбивала папиросу из своей неизменной коробочки «Беломорканала».
Быстрый переход