|
А потом показывал иератические и демотические письмена [иератическое письмо – разновидность древнеегипетского письма (скоропись), возникшая из иероглифов; демотическое письмо – упрощенная форма предыдущего] и объяснял, что это – те же самые насекомые и звери, только замаскированные. Но самым занимательным, по его словам, был древнееврейский язык, потому что там в каждой букве есть своя магия. Это было еще до того, как он выучил древнеперсидский. Иногда проходили годы, прежде чем нам удавалось узнать, как произносятся слова на выученном нами языке. И это стало моим главным заданием, когда я начала выходить в город по его поручениям. Отцовская библиотека осталась такой же, какой была при его жизни. В корзинах аккуратно стояли свитки с трудами всех знаменитых философов, историков, поэтов, риторов и грамматистов. Но в углу, в мусоре, вместе с какими то черепками и обрывками папируса валялись свитки совсем иного рода. На обороте одного из них отец, вероятно в виде насмешки, когда то написал своим размашистым почерком: «Тайная мудрость!» Именно они прежде всего и возбудили любопытство Анры. Он, конечно, почитывал и почтенные книги из корзин, но чаще уходил в угол, доставал из кучи хрупкий свиток, сдувал пыль и разбирал текст буква за буквой. Это были странные книги: они пугали меня, внушали отвращение и вместе с тем вызывали смех. Многие из них по стилю были убоги и беспомощны. В некоторых толковались сны и давались наставления по практической магии – как готовить все эти мерзкие зелья. В других – иудейских свитках, написанных по арамейски, – говорилось о конце света, о неистовствах злых духов и всяких невообразимых чудовищ: с десятью головами, с усыпанными драгоценностями повозками вместо ног и все такое. Были там халдейские книги звезд, в которых рассказывалось, будто все небесные светила живые, и как их зовут, и что они с нами делают. И был там один запутанный, полуграмотный текст, который я долго не могла понять, повествовавший о чем то ужасном, связанном с хлебным колоском и шестью гранатовыми зернышками. А в другом удивительном греческом свитке Анра впервые нашел упоминание об Аримане и его вечном царстве зла, после этого брат не мог дождаться, когда выучит наконец древнеперсидский язык. Но в нескольких древнеперсидских текстах, что нашлись в отцовской библиотеке, не было даже упоминания об Аримане, и Анре пришлось ждать, пока я не стала воровать для него подобные вещи в городе. А выходить я начала после того, как моя мать изменила образ жизни. Это случилось, когда мне было семь лет. Мать всегда отличалась переменчивым настроением, я ее боялась, но время от времени на нее нападали приступы материнской нежности ко мне, а Анру она постоянно баловала, но только издали, через рабов, как будто она его опасалась. И вот мать надолго впала в мрачное настроение. Иногда я заставала ее за тем, что она сидит и в ужасе смотрит в пространство или бьет себя по голове, а ее глаза при этом закрыты и прекрасное лицо сведено судорогой, словно у безумной. У меня создавалось ощущение, что она пятится по какому то подземному туннелю, из которого должна найти выход, чтобы не сойти с ума. Однажды днем я заглянула к ней в спальню и увидела, что мать смотрится в серебряное зеркальце. Она очень долго разглядывала свое лицо, а я молча наблюдала за ней. Я поняла, что происходит нечто серьезное. Наконец она, казалось, совершила какое то внутреннее усилие, морщины тревоги, угрюмости и страха исчезли с ее лица, которое сразу стало ровным и красивым, словно маска. Затем она отперла ящичек, в который прежде никогда при мне не заглядывала, и стала доставать оттуда всякие баночки, флаконы и кисточки. Она тщательно наложила белила и румяна на лицо, припудрила вокруг глаз темной искрящейся пудрой и накрасила губы в красно оранжевый цвет. Я наблюдала за матерью, а сердце мое колотилось, в горле пересохло, сама не знаю почему. Затем, отложив кисточки, она скинула с себя хитон и задумчиво прикоснулась к шее и груди, после чего взяла зеркало и с холодным удовлетворением стала любоваться собой. |
